Между рядов шла Вальтэр, глядя прямо перед собой. Губы ее больше не дрожали, они были плотно сжаты.

Она идет ко мне! — подумала Лотти. Но Жозефина-Наполеона даже не взглянула. Взяла тряпку, стала стирать с доски. Никто кроме принцессы на нее не смотрел.

Не очистив доску, а лишь размазав по ней мел, Вальтер поднесла тряпку к окну, где собрались в кружок ее подруги по дортуару.

— Плюнь! — сказала она одной. — Давай-давай, не жалей слюней. Теперь ты. Ты. Ты.

Девочки послушно плевали. Остальные заоборачивались. Разговоры прекратились.

Лотти наблюдала с тоскливым ужасом. Сейчас снова произойдет что-то гадкое. Зачем, зачем она не избавилась от крысы, когда это было возможно? Попечитель уехал, papa здесь больше не появится. Мадам Геру теперь заговорит по-другому…

Так и есть! Вальтэр направлялась прямо к ней.

— На. — Протянула тряпку. — Хлестни меня по роже. Я заслужила.

— Мне довольно того, что… ты это предложила, — тихо произнесла принцесса. Раньше она обращалась на «ты» только к Паули.

— Тогда мир?

Помедлив, Лотти пожала протянутую руку. Рукопожатие для нее тоже было первым в жизни. Принцессе по руке бьют линейкой, иногда руку с поклоном целуют, но не жмут.

— Пойдем поболтаем. Хочешь сахару?

На запачканной мелом ладони лежал бело-серый кусочек.

— Спасибо.

Крупицы захрустели на зубах, словно толченое стекло. Лотти никогда не пробовала ничего вкуснее.

ТРЕТИЙ ДЕНЬ

С добрым утром, любимая.

Иди, включай магнитофон. Сегодня твой день начнется опять с баховского адажио, но с другого — из «Пасхальной оратории». Оно тоже печально, но градус этой печали чуть ниже. Она не уйдет совсем, она будет с тобой всегда, ты привыкнешь к ней. Постепенно, со ступеньки на ступеньку, она вытеснит горе. Нельзя испытывать одновременно оба эти чувства. Печаль — укрощенное, побежденное горе. Я знаю, ты не хочешь, чтобы твое горе ушло, да это кажется тебе и невозможным. Но жить, когда сердце разрывается, совсем нельзя. Не возражай, не спорь. Просто делай как я прошу. Последняя воля покойного и всё такое. Мы же договорились.

Перевернешь страницу после Баха. Хорошо?

Опять стихотворение Георгия Иванова. Я читаю много поэзии в эти дни. Стихи, как и музыка, в моем нынешнем состоянии помогают лучше, чем философские трактаты или религиозные тексты. Я пробовал и то, и другое, пытаясь обрести понимание, покой, не знаю, утешение. Нет, умствования мудрецов и упования на божий промысел не находят во мне отклика. Но это стихотворение, не пытаясь объяснить необъяснимое, попадает прямо в меня, очень точно передает чувство, которое я так остро испытываю.

Иванов пишет про эмиграцию. Я не знаю, что такое смерть. И я ощущаю ее как вынужденный отъезд с Родины, навсегда. Но не в Константинополь и не в «глухую европейскую дыру», а именно «навстречу полярной заре». Мне нестрашно, нисколько нестрашно, но сжимается сердце от предстоящего прощания.

Белая лошадь бредёт без упряжки.

Белая лошадь, куда ты бредёшь?

Солнце сияет. Платки и рубашки

Треплет в саду предвесенняя дрожь…

Я, что когда-то с Россией простился

(Ночью навстречу полярной заре),

Не оглянулся, не перекрестился

И не заметил, как вдруг очутился

В этой глухой европейской дыре.

Хоть поскучать бы… Но я не скучаю.

Жизнь потерял, а покой берегу.

Письма от мёртвых друзей получаю

И, прочитав, с облегчением жгу

На голубом предвесеннем снегу.

А теперь возьми этот листок и сожги его. Облегчения ты не испытаешь, однако в огне есть магия. Ты ощутишь ее. Но не застывай на месте. Я придумал тебе особенный день. Он ждет.

Вперед!

Сегодня мы сделаем еще один шажок от глухого одиночества к восстановлению контакта с окружающим миром.

Вчера с тобой говорила природа, и ты почувствовала, что она тебя не бросила и не оставила.

На третий день ты посмотришь на мир живых существ — таких, к каким проще всего ощутить симпатию. И от которых исходит радостная энергия жизни — то, чего нам с тобой больше всего не хватает.

Никаких дел сегодня не будет. Все перенеси на завтра. К ежедневнику даже не подходи. У тебя выходной.

Я специально пишу крупными буквами, чтобы дотянуть до конца страницы. Попробуй угадать, куда я тебя отправлю. Ответ — на обороте.

Дам подсказку. Это место, куда водят детей в выходной.

А вот и не угадала.

Ты отправляешься в зоопарк. От главного входа идешь прямо, поворачиваешь налево, по сторонам не смотришь, звери в клетках тебе ни к чему — ты сама в клетке. Твой путь — на «Площадку молодняка». Сядь там, за оградой, среди мелюзги, и наблюдай за шебутными медвежатами, прыгливыми козлятами, мохнатым осленком Кешей и толстолапым тигренком Лушей (это девочка). Обоснуйся на второй скамейке слева, если она свободна. Я просидел на ней вчера битый час, чувствуя себя профессором Плейшнером из дурацкого сериала. Луша за эти недели немножко подросла, и стало потеплей — весна, но это всё то же остановившееся, прекрасное мгновение, которым наслаждался я. Оно никуда не делось. Ощути его. Мы будем вместе, вдвоем. Но не вспоминай обо мне, ни о чем не думай. Просто сиди и смотри. Долго. Передавай Луше от меня привет. Она подошла к самой ограде и с полминуты пялилась на меня своими круглыми наивными глазами. Что-то почувствовала?