Раньше бы Марк затрясся, а сейчас только ощутил прилив злости. Мог бы дотянуться через окно — вмазал бы прямо по растянутому в поганой ухмылке рту.

— А тебя начальство трахнет прямо сегодня, придурок.

И вмазал кулаком по зеркалу — такая вдруг его охватила ярость.

Эсэс дернул рычаг, нажал ногой на педаль, «волга» рванула с места. Марк подхватил с тротуара льдышку, кинул вслед — не долетела.

Какое, оказывается, классное чувство — ярость. С нею и помирать необязательно, она вытащит. Потому что она — тоже жизнь. Вот в отце ярости совсем не было, потому и сердце остановилось. А на злости, на ярости оно сдюжило бы, еще четче бы заработало, как двигатель на мощном топливе.

Тот Марк похоже выкинулся-таки из окна. Его нет и больше не будет. Появился новый. С жарким клокотанием в груди.

Спохватился, что ноги в тапочках промокли. Побежал к подъезду. Многое надо было обмозговать, раз жизнь продолжается.

Отчим стоял на лестничной площадке, в куртке. Тоже злющий.

Увидел — сразу накинулся.

— Ты что, не знаешь, я встречаю Тину после лекции без четверти десять? Сейчас закрыл бы дверь на ключ, и топчись тут, как дворняжка! Ну, что ты зубы щеришь? Огрызнулся бы да трусишь?

Рогачов в последнее время завел привычку забирать мать из общества «Знание» — будто ребенка из детского сада, бред. Марк про это забыл.

Подумалось: не вышло врезать тому, так может вмажу по очкам этому? Тоже красиво выйдет.

Огромное было искушение, но сдержался. Во-первых, это помешает плану, который уже начинал складываться. А во-вторых, расквитаться с гадом можно и получше. Только сейчас пришло в голову.

Поэтому лишь молча улыбнулся и посторонился, сделав галантный жест: пожалуйте к лифту, ваше степенство.

Сначала додумал про план.

Облегчать гебухе работу незачем.

Собрать сумку, взять из дома все деньги, какие найдутся. Записку матери надо переделать. Темнить незачем. Так и написать: гэбэ вербует меня в стукачи, грозит тюрьмой, поэтому я пускаюсь в бега. Будет возможность — свяжусь. Можно оставить про отца и про то, что он гордился бы. И про Рогачова написать: слушай, гони ты этого вурдалака, он для своей писанины из живых людей кровь сосет, в том числе из тебя.

Так. Ночной электричкой до Коломны. Оттуда до Рязани. Потом еще куда-нибудь, широка страна моя родная. Пусть попотеют, суки, побегают. Мой адрес — Советский Союз. Кстати не такой уж я опасный преступник, чтоб во всесоюзный розыск объявлять. Ничего. Живы будем — не помрем.

И не стал про это больше думать. Решено.

Переключился на приятное. На то, как поквитаться с отчимом.

В морду дать — фигня. Надо бить туда, где больней всего.

Ты стал такой гнидой из-за своего гребаного романа?

Шиш тебе, а не роман.

Какое же наслаждение испытывать ярость! И знать, как ее выплеснуть.

Ящик письменного стола, само собой, был заперт, но Марк сходил за молотком и стамеской. Фигак, фигак! Открыл.

Сейчас будет небольшой костерок.

Пошарил, пошарил — папки с рукописью не было. Перепрятал куда-то, сволочь! Лежала только общая тетрадка. На обложке написано квадратным рогачовским почерком: «Дневник 1977».

Ужасно Марк расстроился, что мести не получится. Спалить дневник — это, конечно, совсем не то. Может, там где-нибудь написано, куда делась рукопись?

Сел, стал читать.

ДНЕВНИК 1977

1 января

Ну что ж, начинаю новый год, завожу новую тетрадь.

Регистрирую, что год одна тыща девятьсот семьдесят седьмой начался с дурацкого происшествия. Продрал глаза поздно, поплелся на кухню пить холодную воду из-под крана — после полунощных возлияний писателя сушило. Вдруг слышу странный стеклянный звук. Гляжу: за окном ворона долбит клювом по градуснику. Бац, бац, и расколотила! Это я вчера, войдя в азарт новогоднего украшательства, понавесил серебряного дождя на раму не только изнутри, но и снаружи, на термометре. Обещали, что 1 января будет ясная погода, и я, эстет хренов, вообразил, как в первый день года мы сядем завтракать на кухне, а окно всё переливается солнечными искрами. Солнце действительно сияет, вот пернатая любительница всего блестящего и заинтересовалась.

Должно быть это паршивая примета, и придется где-то добывать новый градусник, а это нынче дефицит. Все раскупили — зима выдалась холоднющая.

Плевать. Мастера соцреализма в приметы не верят.

К делу, Рогачов.

Как обычно в первый день года даю себе задания на предстоящий отчетный период.

1. Дописать «Е.П.». Так, чтобы это стала моя лучшая книга. Уточню задачу: не лучшая с точки зрения критиков или читателей, а по моему собственному счету. Тем более что неизвестно, когда появятся читатели и появятся ли. Всё время помнить главное: я пишу этот роман для себя, это мой подарок самому себе, так что все практические соображения — где печатать, как проходить Главлит и прочее — оставить на потом.

2. Это последний год перед тем, как мне стукнет полтинник. И я должен привести свою физическую оболочку в приличную форму.

— Похудеть до 75 килограммов. Дам себе послабку до дня рождения, когда исполнится 49, а после 1 июля разработаю программу строгой диеты, чтоб до конца года войти в норму. Это мне нужно не для того, чтоб прилично выглядеть на пляже в Дубултах, а для самоуважения. Висящее брюхо — распущенность. Пока же — исключительно в порядке психологического давления на себя буду раз в неделю взвешиваться. Сегодня, правда после новогоднего обжорства, я потянул — стыд и ужас — на 89 кг. Жирная свинья.