Соприсяжные братья одобрительно выкрикнули:

— Хо!

— Зелим-бей выкрал у русских тело их офицера. Это — два!

— Хо!

— Про него говорят, что его не берет ни пуля, ни ядро! Он по лесу, где погибли лучшие, бегал, как по фруктовому саду! Тому — много свидетелей! Это — три!

— Еу! — удивленно закричали черкесы, потрясая своими кинжалами.

— Зелим-бей наказал предавшего клятву, лично заклеймив его!

— Какой знак?! — кто-то выкрикнул вопрос.

У меня из-за волнения чуть не сорвалось «сделал из него полу-Джокера», но я заставил себя промолчать.

— Рожу ему рассек от рта до уха! — весело крикнул Таузо-ок.

— Хо!

— Это — четыре! — подвел итог Курчок-али и покинул арену.

— А баранту он для нас приготовил? — поддержал веселый настрой один из собравшихся.

— Я — его кунак! Все сделал за него! Закон не нарушен! — ответил уже серьезно Юсеф.

— Лилибж из баранты — в четыре раза вкуснее обычного![2] — одобрительно зашумели черкесы.

— Что такое баранта? — шепотом спросил я вернувшегося Курчок-али.

Он в остолбенении на меня уставился.

— Ты что ль скот ни разу не угонял?

«Ну, извини, брат! Как-то не довелось скотокрадом побыть!» — хотелось мне ответить. Но вряд ли он меня бы понял. Все ж духом разбойничества у черкесов пропитана вся их жизнь. И не фиг мне со своим уставом лезть в их монастырь!

От неловкой ситуации меня спас пожилой черкес, взявший слово. Мигом установилась тишина.

— Принимаем урума Зелим-бея заговоренного в наши ряды? — спросил он, повторив свой вопрос на трех языках.

— Принимаем! — закричали братья, потрясая кинжалами.

— Даешь присягу братству, Зелим-бей? — строго спросил меня вопрошающий.

— Даю!

Горец сделал знак барду. Тот вышел на арену. Черкесы затянули мотив, похожий на тот, что я услышал на поминках в боевых условиях в прошлом году.

Бард запел:

Радуйтесь, мои дорогие братья!

Но радость стала чужда мне

Зелень весны улыбается вам,

во мне же веют холодные ветры

Когда-то я знал добрые времена,

Когда май пел в моей груди,

И зелень его, как корона,

Обвивалась вокруг головы.

Но с тех пор, как московиты

Привезли свои зимы с севера

И их меч порабощает

наши свободные земли,

В горах грохочет грозное эхо

И плачет о потерянном мире.

С тех пор, как народ мой должен

Вооруженным за плугом идти,

С тех пор, как сыновья наши

Ценятся не дороже слуг,

С тех пор не смеется во мне месяц май

Я знаю лишь пурпурную весну

От окровавленных мечей врагов…[3]

Пока под сводами пещеры звучали эти страшные слова, черкесы дико кричали, размахивая кинжалами, и топали ногами. Я не все понимал, а Курчок-Али не успевал перевести. Отдельные фрагменты выпадали, но сердце стучало все сильнее, а ноги сами выбивали ритм.

Вас приманят только такие песни,

Мы сцепимся с вами когтями,

Храбрые пши, уорки и уздени.

Вперед, на бой!

Чтобы так, как и прежде, воскресла земля,

Чтобы вновь пробудилась природа,

Должно возродиться наше мужество,

У башильбеев, тамовцев, карачаев и кизильбеков

Вновь наступает весна.

Пусть среди тусклой ночи

Вновь процветут ирисы,

Пусть зелеными стеблями вырастут

И зацветут кровавые майские розы!

Врагов-свиней мы зароем в землю

И из их пустых глазниц

прорастут семена нашей свободы,

и жаворонки запоют победную песню,

и черное облако пепла

покроет их кости.

Вперед! Подобно тому, как Эльбрус,

Покрыл свою грудь ледяной броней,