– Никаких если! Кого-кого, а Сульде монголы послушают!

– Сульде? – удивленно переспросила Морена. – А это еще кто такой?

– Их новый Бог Войны. То есть – я... – засмеялся Перун. – Они еще не совсем привыкли, но, думаю, за два десятка лет созреют. Того, что случилось с Чингисханом, – не повторится.

Перун брякнул в сердцах кружкой об пол.

– Кто же думал, что этот пастух окажется таким бешеным?..

– Хочешь сказать – неуступчивым, упрямым?

– Что хочу сказать, то и говорю. Я рассчитывал на беседу с человеком. Жестоким, но покорным таким порокам, как желание славы, величия... А этот оказался просто диким зверем. Настоящим хищником! В его голове одновременно не удерживалось больше двух мыслей. Да и то одна из них – желание убивать. Просто так, ради утехи. Китай ему был ближе и более понятный. Как возможная добыча. И пытаться убеждать Темуджина в противоположном все равно, что попробовать оторвать волка от куска свежего мяса обещаниями, угостить мягким караваем с медом. Но не беспокойтесь – с потомком пойдет легче. Здесь и Книги не нужно, чтобы додуматься...

– О сыне мыслишь?

– Джучи?.. Нет... Этому хватит славы и проблем отца. Я о внуке мыслю. Этот уже все сделает, чтобы достичь славы деда. И поскольку на Восток его уже ничего не влечет, то отправится он сюда. А мы ему дорогу подскажем, и подтолкнем, в нужном направлении!

– В добрый путь… – благословила Морена.

– Боюсь, – сокрушенно мотнул головой Велес, – что его поход никто не сможет назвать добрым...

– Сочувствие проснулось? – отмахнулся Перун. – Жалеешь?! Кого? Разве мы были для них плохими богами? Люди первые отреклись от нас! Забыли все... И прошлую славу, и добро... Пусть! Кому суждено было погибнуть – знать такая Судьба. Зато, каждый кто выживет и от Единого отречется – будет счастлив. Тех, я сторицей отблагодарю! Обещаю, их дети лучше родителей заживут.

– Хорошо же счастье, родительской кровью купленное.

– Не болтай глупостей! – окрысился Перун. – Я что, лишь для себя стараюсь?..

– Не кипятись, – примирительно ответил Велес. – Вероотступники заслуживают наказания. Сомнения нет. И наказания жестокого. Но все же как-то неприятно, призывать гибель на собственный народ. Согласись...

– Есть немного, – поубавил тон Перун. – Однако другого пути не вижу. Молчаливым невмешательством мы лишь отдаем Единому и те крохи власти, которые еще оставлены нам. Ведаете ли, в кого мы превратились стараниями его священников?

Велес кивнул. А тогда встал и вышел на балкон. Все эти разговоры ему уже поднадоели до тошноты.

– В чертей и ведьм! – продолжал Перун. – Ну, с чертями, нечистью еще как-то можно согласиться. Они хотя и темного, и все ж божественного происхождения. Но, чтобы Богиню Судьбы свести к уровню ведьмы? Превратить в простую ворожею? Этого я не понимаю... Позор! Как вы меня не убеждайте...

Морена зашипела, словно раздраженная кошка:

– Я им покажу ворожею! На долго запомнят!

А Велес между тем глотнул рейнского, услужливо поданного золотистой поветрулей, и молвил обращаясь к Горганам, одновременно глубокомысленно пережевывая отбивную:

– Собственно, нам не проклинать, а благодарить нужно Единого... И людей, которые призвали его к жизни. Иначе, чем бы мы стали развлекаться вот уже добрую тысячу лет?

А затем прибавил тихо, чтобы услышала только Морена, которая как раз вышла к нему:

– Не будешь против, если я одолжу у тебя на некоторое время эту прелестницу?

Смех Морены был звонким и веселым. Таким, как он бывает лишь у того, кто наконец сумел избавиться от всех своих проблем и тревог. Или, по крайней мере, думает, что это так.

Глава четвертая

Галицко-волынское княжество. Город Галич.

Зима года 6729-го

По-видимому, уже минула полночь, когда Опанас Куница проснулся в своей избе, которая стояла на берегу Мозолевого потока. Проснулся из-за того, что кто-то упрямо и достаточно сильно дергал его за рукав рубашки.

– Га? Что? Кто здесь? – пробормотал Опанас, через силу, выныривая из глубокого и сладкого сновидения. Во сне он только что подцепил острогой здоровенного осетра и не хотел терять такой солидный улов.

– Просыпайся же, одоробло саженное, – просипел кто-то около самого его уха. Так, будто неизвестный стоял перед лежанкой на коленях. – Да просыпайся же, наконец! Вот еще мне морока.

Сон с Опанаса как будто рукой сняло, потому что узнал голос своего домового – Митрия. А тот, от нечего делать, не стал бы будить хозяина.

– Митрий, ты что ли? – все же поинтересовался сначала.

– Я, я… Вставай, Опанас. Плохая ночь! Нельзя спать. На улицу. На улицу выйди.

Не понимая, что происходит, Опанас порывисто поднялся на лежанке, водя сонным взглядом по стенам горницы. И хоть в сплошной темноте нечего было и пытаться что-либо разглядеть, глаз хозяина и по самым расплывчатым очертаниям угадывал привычные вещи. Вон – белесый мутный призрак напротив – это окошко, затянутое бычьим пузырем, – белеет от лунного света, усиленного искристым блеском, закаменевшего на морозе, снега. Немного сбоку – большая темная глыба, это кабанья голова с позолоченными клыками – подарок покойного князя. После той последней охоты. Перед походом на далекую Вислу. Охота, на которой Роман Мстиславович чуть не потерял жизнь. Опанасова стрела так и торчит у вепря из глаза. Это князь приказал не вынимать, чтобы память была. И хоть уже шестнадцать, лет как нет больше Романа Мстиславовича, Куница и теперь с удивлением вспоминает тот выстрел. Потому что даже Никита Шпак, самый ловкий лучник во всем княжестве, лишь свистнул удивленно, став на то место, из которого Опанас попал матерому секачу в глаз. А затем прибавил тихо, чтобы слышал лишь тот, для чьих ушей предназначалось:

– Сам Перун направлял твою руку, Опанасе! Человек такое, ни за что б не совершил.

Опанас и не противоречил. Поспешно спуская тетиву, он и сам не верил, что попадет, слишком много веток было между ним и целью. Но, вероятно, нужен был еще тогда богам Роман Мстиславович. Потому, что не приказывал жечь их идолов, – не подвергал наказаниям тех, кто продолжал, невзирая на церковные запреты, к старым капищам ходить с подношениями. Вот и отвели смерть. Хотя, что с того: от зверя уберегли, а всего лишь через месяц, в бою – не защитили. А мо’, и не смогли? В чужом краю – свои боги. К зашлым князьям менее благосклонные.