— Не могу дождаться, — говорю я, надевая пальто и накидывая рюкзак. — Я позабочусь о том, чтобы выспаться и плотно позавтракать, Джесс.

— Лучше ты!

По дороге домой я не могу не думать о Фредди и Джесс и их рождественских украшениях.

Иногда сад кажется мне миром грез, пузырем вдали от реальности моей жизни. Мои родители не празднуют Рождество с размахом, но на Рождество у нас всегда есть елка и подарки.

Грустят ли они, что я не собираюсь проводить Рождество с ними? Когда я сказала им, что останусь на Рождество у Одри, они выглядели счастливыми, а вовсе не грустными. Мама восхищалась "возможностями", которые может открыть для меня дружба с семьей Одри в будущем, а папа сказал, чтобы я вела себя с ними как можно лучше.

Не то чтобы мне было на что жаловаться. Мои родители всю жизнь упорно трудились и работали рядом с людьми, обладающими большим богатством и успехом, чем те, к которым они когда-либо могли бы стремиться. Теперь они хотят для меня только самого лучшего и знают, как трудно это лучшее получить, не имея преимущества.

Для них Спиркрест — это то самое преимущество, и все, что я делаю, должно быть направлено на мое будущее, на мой успех. В этом нет ничего плохого. Я стала такой, какой я есть, благодаря им, и я должна напоминать себе, что должна быть благодарна за это.

Когда я наконец добираюсь до дома Эвана, я останавливаюсь перед воротами. Дом огромен, он возвышается над окружающими его соснами, очерченными слабым звездным светом. Даже среди массивных домов на улице этот дом стоит особняком, отделенный от дороги длинной дорожкой и вечнозелеными деревьями. Я вижу прямоугольники света то тут, то там, но остальные окна темные. Такой большой, пустой дом.

Впервые я задаюсь вопросом, как Эван отнесется к тому, что проведет Рождество один в этом большом доме.

Спросить его не представляется возможным, но когда я вхожу в дом, первое, что меня поражает, — это тишина. Я осматриваю кухню, которую он пытался привести в порядок с удивительным успехом. В гостиной горит свет, но она так же пуста и девственно чиста, как и обычно.

Я поднимаюсь наверх, в гостевую комнату, чтобы положить свои вещи, когда наконец замечаю Эвана.

Дверь его спальни распахнута настежь, открывая просторную комнату, удивительно опрятную. Огромный телевизор стоит на низкой тумбе из темного дерева, а Эван раскинулся перед ним на куче подушек. На животе у него лежит игровой контроллер, телевизор осыпает комнату яркими мультиками, но он спит. Рот слегка приоткрыт, грудь медленно поднимается и опускается. Сбоку от него — пустая тарелка с нетронутыми уголками бутерброда, стакан, наполовину наполненный молоком.

Трудно поверить, что это тот самый парень, который превратил мою жизнь в кошмар с девятого класса, парень, который прижал меня к дереву и целовал меня так, будто он умирал от голода, а я была последним фруктом на земле.

Я смотрю на него с минуту, и странное чувство сжимает мое сердце. Это не привязанность, а что-то другое, какая-то грусть, почти жалость. Но жалеть Эвана не стоит: он богат настолько, насколько это вообще возможно, привилегирован до невозможности. Он никогда не будет беспокоиться ни о работе, ни о деньгах.

И все же…

Пройдя по мягкому голубому ковру, я опускаюсь на колени рядом с Эваном и тыкаю его в руку. Он не реагирует. С близкого расстояния он потрясает своей красотой, и я позволяю себе снисходительно посмотреть на него как следует.

В девятом классе, когда мы познакомились, он был очень красив, но с тех пор он стал еще красивее — этакая грубоватая американская привлекательность. Сильная челюсть, очерченные скулы, прямой нос. У него длинные и густые ресницы, как и его нелепые волосы. Во сне он похож на сказочного принца.

Конечно, он ближе к волку, чем к принцу, но, глядя на него, этого не скажешь.

Я щелкаю его по щеке. Он открывает глаза и, увидев меня, замирает.

— Софи!

Мое имя сорвалось с его губ, как будто он и не собирался его произносить. Возможно, он и не хотел. В конце концов, он уже много лет не называл меня по имени. Он садится и вытирает лицо, одной рукой подправляя свои красивые черты.

— Я заснул, — бесполезно объясняет он.

— Правда? Ты уверен?

Он смеется. — Ну ты и засранка.

— Теперь ты говоришь мне то, чего я не знала, — отвечаю я. — Сейчас только восемь часов. Ты всегда так рано ложишься спать?

— Я не специально, — говорит он. — Я ждал, когда ребята выйдут в сеть, чтобы мы могли поиграть, но уснул в ожидании.

Он проверяет свой телефон и гримасничает. — Зак, наверное, слишком занят, одержим Теодорой, а Сев наверняка где-то разрабатывает план победы над своим новым заклятым врагом — невестой.

Со вздохом он отбрасывает телефон в сторону. — Чертовы продажные люди.