– Ну, пожалуйте вы теперь!
– назвал мою фамилию Лацис.

В сопровождении матроса я переступил порог кабинета Лациса. Матрос споткнулся и легонько ткнул меня наганом в поясницу.

Удивительное дело: вдруг все страхи и тревоги отошли. Как на экзамене, вытащив билет, я стал спокоен и уверен: должно быть, окончательно решил, что мне отсюда живым не выбраться и, значит, волноваться нечего".

Вновь встретились Клементьев с Флеровым ночью в камере. Флеров рассказал, что первый следователь "кричал, грозил, с кулаками наскакивал. Потом я, кажется, попал к самому Дзержинскому. Тот не кричал, не прыгал, а так допрашивал, что очень неприятно было. Наконец закрыл папку с "делом", сказал, что со мной будет плохо".

Интерьер вестибюля сохранился до наших дней. Журналист Л.Колодный побывал в нем и описал в одном из своих очерков:

"Беру на себя парадную дверь бывшего страхового общества "Якорь", не без дрожи вхожу, озираясь, в вестибюль. Парадная камерная лестница уходит вверх. На ее площадке, где стоял пулемет, в нише стены красуется в полный рост античная дама, подняв над головой факел-плафон. Это и есть исторический вестибюль, куда вводили заключенных, являлись за справками, чтобы узнать судьбу близких.

На посту слева от входа - милиционер, позволивший обозреть лестницу, коридоры, что ведут в разные стороны, куда без пропуска не двинешься".

Подвал в здании ВЧК, в котором прежде помещался архив страхового общества и находились сейфы, был приспособлен в 1918 году для расстрелов.

В своих воспоминаниях писательница О.Е.Чернова-Колбасина, сидевшая в ВЧК в 1918-1919 годах, записала рассказ одной из сокамерниц, побывавшей в расстрельном подвале и вернувшейся оттуда живой.

Следователя не устраивали показания этой женщины, однажды ей объявили, что ее расстреляют, и привели в подвал. Там, рассказывала она, "несколько трупов лежало в нижнем белье. Сколько, не помню. Женщину одну хорошо видела и мужчину в носках. Оба лежали ничком. Стреляют в затылок... Ноги скользят по крови... Я не хотела раздеваться - пусть сами берут, что хотят. "Раздевайся!" - гипноз какой-то. Руки сами собой машинально поднимаются, как автомат, расстегиваешься... сняла шубу. Платье начала расстегивать... И слышу голос, как будто бы издалека - как сквозь вату: "На колени". Меня толкнули на трупы. Кучкой они лежали. И один шевелится еще и хрипит. И вдруг опять кто-то кричит слабо-слабо, издалека откуда-то: "Вставай живее" - кто-то рванул меня за руку. Передо мной стоял Романовский (следователь) и улыбался. Вы знаете его лицо - гнусное и хитрую злорадную улыбку.

– Что, Екатерина Петровна (он всегда по отчеству называет), испугались немного? Маленькая встряска нервов? Это ничего. Теперь будете сговорчивее. Правда?"

Массовые расстрелы происходили за домом ВЧК во дворе у здания гаража, ворота которого выходят в Варсонофьевский переулок. Расстреливали по ночам. Выстрелы, крики и стоны жертв заглушали ревом включенных моторов грузовиков.

Окна кабинета дипломата Г.Л.Соломона в здании Наркомата иностранных дел выходили в сторону гаража. Его работу курировал чекист, член коллегии ВЧК Александр Эйдук.

"Как-то Эйдук засиделся у меня до 12-ти ночи, - пишет в своих воспоминаниях Г.А.Соломон.
– Было что-то спешное. Мы сидели у письменного стола. Вдруг с Лубянки донеслось: "Заводи машину!" И вслед за тем загудел мотор грузовика. Эйдук застыл на полуслове. Глаза его зажмурились как бы в сладкой истоме, и каким-то нежным и томным голосом он удовлетворенно произнес, взглянув на меня:

– Наши работают.

– Кто? Что такое?

– Наши. На Лубянке...
– ответил Эйдук, сделав указательным пальцем правой руки движение, как бы поднимая и опуская курок револьвера.
– Разве вы не знали?
– с удивлением спросил он.
– Ведь каждый вечер в это время "выводят в расход".

– Какой ужас, - не удержался я.

– Нет... хорошо...
– томно, с наслаждением в голосе, точно маньяк в сексуальном экстазе, произнес Эйдук, - это кровь полирует..."

Между прочим, Эйдук сочинял стихи. В литературном сборнике "Улыбка Чека" было напечатано такое его стихотворение:

Нет большей радости, нет лучших музык,

Как хруст ломаемых жизней и костей.

Вот отчего, когда томятся наши взоры

И начинает бурно страсть в груди вскипать,

Черкнуть мне хочется на вашем приговоре

Одно бестрепетное: "К стенке! Расстрелять!"

До сих пор за домом № 11 находится этот гараж. Его двор и постройки видны с Варсонофьевского переулка.

Личная роль Дзержинского в создании ЧК, а также в направлении и характере ее деятельности была не просто большой, но основополагающей. Так оценивали ее мемуаристы - и товарищи по партии, и современники других убеждений. В том же духе рассматривали деятельность Дзержинского советские историки. Типична в этом отношении характеристика Дзержинского в статье его ближайшего помощника М.Я.Лациса: "Счастьем нашей революции было назначение председателем ВЧК Ф.Э.Дзержинского. Организация ВЧК и ее работа настолько тесно связаны с его именем, что нельзя говорить о них отдельно. Товарищ Дзержинский создал ВЧК, он ее организовал, он ее преобразовал. Волеустремленный человек немедленного действия, не отступающий перед препятствиями, подчиняющий всё интересам революции, забывающий себя, - вот каким товарищ Дзержинский стоял долгие годы на этом посту, обрызганном кровью". "Дзержинский - организатор ВЧК, которая стала его воплощением", пишет В.Р.Менжинский, занявший пост руководителя органов после Дзержинского.

Чекистской работе Дзержинский отдавал все силы, помыслы и время. "В ЧК Феликс Эдмундович везде жаждал действовать сам, - рассказывает М.Я.Лацис, он сам допрашивал арестованных, сам рылся в изобличающих материалах, сам устраивал арестованным очные ставки и даже спал тут же, на Лубянке, в кабинете ЧК, за ширмой, где была приспособлена для него кровать". Ту же картину рисует член коллегии ВЧК Другов: "Он не имел никакой личной жизни. Сон и еда были для него неприятной необходимостью, о которой он никогда не помнил... Он беспрерывно рылся в бумагах, изучая отдельные дела..."