О Бахмане с теплотой вспоминал и Гофман. "Гимназисты, - пишет он, его не боялись, он не умел справляться с учениками. Откуда-то мальчишки всегда узнавали, что Егор Егорович пишет стихи, что у него есть печатный сборник, а в альманахе "Скорпиона" помещено, хотя и без подписи, его русское стихотворение. Егор Егорович, когда ему это говорят, смущается, считает нужным от всего отрекаться. Учителю писать стихи почти столь же предосудительно, как и ученику. Но в старших классах положение дела меняется, и на уроках немецкого языка начинаются горячие, увлекающие беседы о русской и всемирной литературе, беседы между учителем и несколькими придвинувшимися к кафедре учениками - под неугомонный гвалт всех задних скамеек".

Ходасевич вспоминает о том, какое потрясшее их впечатление производили стихи поэтов-символистов: "Читали украдкой и дрожали от радости. Еще бы! Весна, солнце светит, так мало лет нам обоим, - а в этих стихах целое откровение. Ведь это же бесконечно ново, прекрасно, необычайно... Какие счастливые дали открываются перед нами, какие надежды! И иногда от восторга чуть не комок подступает к горлу... И вот однажды (это было в 1902 году. В.М.) Гофман, изо всех сил стараясь скрыть сознание своего превосходства, говорит мне как будто небрежно: "Я познакомился с Брюсовым". Ах, счастливец! Когда же я буду разговаривать с Брюсовым?" (Ходасевич познакомился с Брюсовым два года спустя - в 1904-м.)

Гофман имел полное право возгордиться. В.Я.Брюсов, много лет спустя, писал о своей первой встрече с Гофманом: "Стихи юноши-поэта меня поразили. В них было много юношеского, незрелого; были явные недостатки техники, в темах было какое-то легкомыслие и поверхностность (да и как ждать "глубины" от "философа в осьмнадцать лет"); но было в этих стихах одно преимущество, которое искупало все: они пели - была в них прирожденная певучесть, не приобретаемая никакой техникой, особый "дар неба", достающийся в удел лишь немногим, истинным поэтам. Стихи Гофмана доказывали неопровержимо, что он поэт..."

Стихи Виктора Гофмана тогда же вошли в репертуар декламаторов и читались чуть ли не на каждом профессиональном или любительском литературном вечере или утреннике, на гимназических и молодежных вечеринках и вообще в любом кружке, где сходилось несколько любителей поэзии.

Наибольшим успехом пользовалось одно из самых "певучих" стихотворений Виктора Гофмана "У меня для тебя". Кстати сказать, оно написано в 1902 году и наверняка не раз звучало в стенах гимназии.

Стихи Виктора Гофмана ни разу не переиздавались после революции и практически незнакомы современному читателю, поэтому позволю себе процитировать стихотворение, "сводившее с ума" москвичей - любителей поэзии первых лет XX века. Тогда стихи читались нараспев, почти пелись, и при таком исполнении полнее проявлялась их "певучесть".

У меня для тебя

У меня для тебя столько ласковых слов

и созвучий,

Их один только я для тебя мог придумать,

любя.

Их певучей волной, то нежданно-крутой,

то ползучей,

Хочешь, я заласкаю тебя?

У меня для тебя столько есть прихотливых

сравнений

Но возможно ль твою уловить, хоть

мгновенно, красу?

У меня есть причудливый мир серебристых

видений

Хочешь, к ним я тебя отнесу?

Видишь, сколько любви в этом нежном,

взволнованном взоре?

Я так долго таил, как тебя я любил и люблю.

У меня для тебя поцелуев дрожащее море,

Хочешь, в нем я тебя утоплю?

Вскоре после революции гимназия была закрыта. К началу двадцатых годов все окружающие здания заняла ВЧК. В 1928 году здание гимназии было снесено, хотя Музейный отдел Наркомпроса категорически возражал против его сноса. На его территории и был выстроен комплекс зданий НКВД - Дворец спортивного общества "Динамо".

Мемориальная доска с именем "освободителя Москвы" князя Дмитрия Михайловича Пожарского бесследно исчезла в недрах НКВД.

ДОМ ГРАФА РОСТОПЧИНА

Вторую, южную, половину бывшей усадьбы князя Дмитрия Михайловича Пожарского в настоящее время занимает дом с флигелями и надворными постройками, по современной нумерации значащимися под общим номером - 14.

С Большой Лубянки сквозь чугунную ограду в глубине двора виден полузакрытый деревьями изящный и одновременно величественный дворец ХVIII века в стиле архаического и наивного, но все равно милого барокко. Перед дворцом - парадный двор. Этот дворец с всегда пустынным двором и закрытыми воротами неизменно привлекает взгляды прохожих своей красотой и таинственностью.

В 1851 году профессор Московского университета, известный историк, знаток Москвы Иван Михайлович Снегирев издал об этом доме брошюру, до сих пор остающуюся единственным печатным трудом на эту тему. "Как самое здание, так и местность вокруг него, - пишет он, - напоминают не только славные в истории имена, но и важные по своим последствиям события в истории Отечественной".

Говоря о важных "в истории Отечественной" событиях, Снегирев имеет в виду, во-первых, освобождение России от польско-шведской интервенции и обуздание Смуты начала ХVII века, грозившей гибелью самому существованию государства, и, во-вторых, изгнание наполеоновской армии двунадесяти языков в 1812 году. Об обороне Введенского острожка на нынешней Большой Лубянке, обороне, которая стала переломным моментом в цепи событий эпохи, речь шла ранее. Об эпизодах, разыгравшихся здесь же в Отечественную войну 1812 года, разговор пойдет ниже.