Слезы текли по щекам Анжелины. Она уже пела эту старинную провансальскую колыбельную. Это было на следующий день после рождения Анри под сводами пещеры Кер. Тогда она рыдала от отчаяния при одной мысли, что ей придется доверить новорожденного сына женщинам Сютра.

Анжелина опомнилась.

«Я не имею права плакать. Разлука с малышом длилась не так уж долго. А сейчас он живет в прекрасном доме, спит на вышитых простынях. Чуть позже у него будет уважаемая фамилия, значительное состояние. Нет, я не имею права ни плакать, ни жаловаться. Ничто не имеет значения, кроме счастья моего сына».

Анри заснул. Анжелина на цыпочках вышла из комнаты.

Сен-Лизье, суббота, 14 февраля 1880 года

Анжелина сидела напротив отца. Сапожник, соблюдая пост, подал на обед молоко[40].

— Когда ты уезжаешь, малышка? — нахмурившись, спросил он.

— Через два дня, папа. Мне тоже грустно. Я очень беспокоюсь за тебя, ведь ты один с утра до вечера.

— До июля время для меня будет тянуться медленно. Пусть ты все дни пропадаешь у гугенотки, но я знаю, что ты рядом, в городе.

Анжелина с нежностью посмотрела на отца.

— Папа, тебе больше не о чем волноваться. Я уладила ссору с Блезом Сегеном, увезла Спасителя к дяде Жану, чтобы у тебя не было неприятностей. Тулуза не на краю света. В какое-нибудь воскресенье ты сможешь навестить меня.

— Я думал об этом, — откликнулся сапожник. — Кстати, давай поговорим о письме, которое сегодня утром принес почтальон. Ты вскрыла конверт, когда я стоял рядом, и мне показалась, что это открытка на День святого Валентина[41]. Ты быстро спрятала ее в карман передника, и я подумал, что у тебя есть любовник…

— Нет, что ты. Я была удивлена не меньше твоего. Увидев подпись на обратной стороне открытки, я не поверила своим глазам. Если бы ты знал, кто ее прислал! Сорокалетний мужчина в очках, занимающий высокую должность в больнице. Доктор Кост, акушер, мой начальник. Никогда бы не подумала, что он, такой серьезный, соблюдает эту традицию!

— Черт возьми, должно быть, ты заигрывала с ним, раз он позволяет себе писать тебе без моего согласия и не будучи мне представленным! — негодовал Огюстен Лубе. — Анжелина, будет лучше, если ты все мне объяснишь.

— Но, папа, я не виновата, если этот доктор вообразил себя пылким романтиком! В свой родной город, Люшон, он ездит на том же поезде, что и я. Однажды он поднес мой чемодан, когда я возвращалась домой. В этот раз он вышел в Буссансе и пригласил меня на обед.

Огюстен Лубе плохо воспринял последнюю новость. Он изо всех ударил по столу кулаком.

— Этот мужчина хочет только одного, дочь: твою добродетель. Бог проклял меня! Что я сделал? Почему я заслужил его гнев?! Анжелина, я уверен, что ты кокетничала с доктором Костом, строила ему глазки. Он никогда не тебе не женится. Не строй иллюзий. Если он примется утверждать обратное, пригласи его от моего имени приехать к нам. Я сразу же пойму, что он за птица. Но, по-моему, этот негодяй женат. Отправляясь на работу, он снимает обручальное кольцо, чтобы соблазнять глупых гусынь, вроде тебя.

— Я глупая гусыня? — возмутилась Анжелина. — Мой бедный папа, ты плохо меня знаешь. Доктор Кост не дотронется до меня, слышишь? И потом, ты можешь прочесть его открытку. Он просто написал: «С дружескими пожеланиями». Только и всего.

Обиженная Анжелина встала.

— Пойду посмотрю, как там Мина. Ты плохо ухаживал за бедным животным.

Отец пожал плечами. Молодая женщина вышла из дома во двор. Ослица была старой. То, что она все дни проводила в темном помещении, не способствовало ее здоровью.

— О, в каком же плачевом состоянии ты пребываешь! — вздохнула Анжелина. — После смерти мамы и особенно после моего отъезда ты буквально угасаешь. Я все спрашиваю, не забывает ли папа о тебе в иные дни. Позавчера у тебя не было воды… да и сена было мало.

Накануне Огюстен Лубе вновь повторил свою угрозу: он считал, что Мину следует отправить на живодерню. Анжелина нашла в большой ивовой корзине щетку, железный скребок и резак для чистки копыт, которыми всегда пользовалась. Ей удалось придать блеск коричневой шерстке ослицы и распутать ее гриву.

— Я всю жизнь тебя знаю, Мина, — говорила она, гладя ослицу. — Мама так тебя любила! Она утверждала, что ты понимаешь все ее слова и без всякого понукания пускаешься рысью, если она торопится. Когда я была маленькой, я так любила взбираться тебе на спину! Мне разрешали прогуливаться на тебе по улице Мобек и даже в дубовой роще. Весна не торопится, мое славное животное! Я думаю, что на лугу тебе будет лучше. Перед отъездом я слышала, как вдова Марти жаловалась, что у нее есть один участок, где трава чересчур высокая.