— Марта! Соберись! Ты мне нужна! И не только — как женщина. Понимаешь?

Она распрямила свой мощный стан, выпятила грудь.

— Поняла, Але… Базиль. Можешь на меня рассчитывать.

— Вот и отлично. Пойдем к гостям. Надо дождаться, покуда они расползутся.

Мы вернулись в гостиную. Магда, окруженная офицерами и белоэмигрантами, злобно зыркнула в сторону подруги. Похоже, между ними пробежала трещина, которая вот-вот превратится в непреодолимую пропасть. Война войной, а человеческие страсти остаются человеческими страстями и никакие идеологии ничего не могут противопоставить им. Впрочем Марта тут же отошла от меня и принялась кокетничать с гауптманом, который аккомпанировал ее подруге.

Это смягчило фройляйн Кранц и мне даже удалось за остаток вечера перекинуться с нею парой ничего не значащих слов. Наконец, гости начали расходиться. Немецкие офицеры вызвались проводить дам и своих «русских друзей», так как на улицах шастали патрули. Я воспользовался суматохой и умыкнул Марту в свою опочивальню. Она первым делом осмотрела комнату, обставленную, как и другие, музейной мебелью. С восхищением покачала головой.

— Твои нынешние апартаменты нравятся мне гораздо больше прежних, Алекс! — резюмировала она.

— Тсс! — шикнул на нее я. — Называй меня только Базилем.

— Да, прости! — кивнула она.

— Где ты теперь служишь? — спросил я.

— Как и Магда — в «Организации Тодта».

У меня даже дыхание перехватило от предчувствия близящейся удачи.

— А ты, значит, подался в дворяне? — проговорила Марта. — Мне Магда много рассказывала о графе Горчакофф, но мне и в голову не могло прийти, что это — ты… Вернее — твоя очередная личина.

— Не узнаю тебя, Марта, — сказал я. — Ты стала более суровой…

— После того, как графа убили, меня с пристрастием допрашивали в гестапо.

— Тебя били?!

— Нет. До этого не дошло. Они были очень вежливы, но при этом перетряхнули все мое нижнее белье… Речь шла о связи женщины арийской расы с унтерменшем… С тобой — то есть… Меня спасло только то, что ты фольксдойче… То есть — не совсем русский. Ведь ты — фольксдойче?

— А если — нет? Это что-то изменит в твоем отношении ко мне?

Она вдруг рванулась ко мне, обняла, прижалась, зашептала горячо:

— Нет, любимый! Ничего не изменит! Мне наплевать на Розенберга и его расовую бредятину. Я хочу только, чтобы поскорее кончилась эта проклятая война, чтобы мы уехали из этого ужасного города, в Германию, я хочу родить тебе полдюжины маленьких полукровок, за которых я перегрызу горло любому!

— Тогда помоги мне закончить эту войну, — шепотом ответил я, расстегивая молнию на спине, что удерживала ее длинное, черное платье.

— Я помогу, милый! — задыхаясь от вожделения, бормотала она. — Надо будет — умру за тебя! Я их ненавижу!

Поведя плечами, она сбросила платье, оставшись в прозрачной комбинашке. У меня уже не хватило терпения раздеть ее полностью. Да и она не слишком была щепетильна с моим вечерним костюмом. Полураздетые, мы рухнули на кровать, а дальше началась такая сумасшедшая скачка, что не будь дом Сухомлинского построен лет двести назад, когда такие здания возводили с огромным запасом прочности, как крепости, он бы заходил ходуном. Признаться, я и думать забыл, что совокупляюсь с этой немкой по долгу службы. И она это почувствовала.

— Ты был сегодня как лютый зверь, — еле слышно сообщила Марта, когда мы обессиленные лежали на растерзанной постели. — Никогда ты таким не был, милый… Раньше ты пользовался мною, как любой мужик, а сейчас… Ты как влюбленный оборотень… Мой Красный Вервольф…

Утром я вызвал Глашу и велел ей проводить гостью в ванную. Горничная посмотрела на меня с обидой, но выполнила поручение. Пока Марта мылась и приводила себя в порядок, я направился к князю. Аскольд Юрьевич вставал ни свет, ни заря. Сам говорил, что эта привычка осталась у него еще с кадетского корпуса. Так что разбудить его я не боялся. Старик сидел у пылающего камина, закутавшись в свой любимый шлафрок и задумчиво попивал кофе. Увидев меня, он заговорщически подмигнул.

— Доброе утро, Аскольд Юрьевич! — поздоровался я.

— Доброго утречка, Базиль! Как почивали-с?

— Превосходно!

— А наша немецкая гостья?

— Вашими молитвами, — откликнулся я. — Собственно о ней я и хотел с вами поговорить, ваша светлость.

— Вы хотели бы, чтобы она осталась жить у нас? — проницательно заметил Сухомлинский.

— Совершенно верно!

— Дом большой и мне, старику, будет веселее.

Ишь ты, раздухарился, старый пенек. Хватит с тебя и Глафиры.