Те из нас, кто хочет поговорить о своей личной жизни, о своей семье или о своих праздниках, говорят. Те из нас, кто хочет сохранить свою личную жизнь, делают это. Мы не выпытываем друг у друга интимные подробности — у нас нет такой дружбы.

Если уж на то пошло, некоторые из нас из кожи вон лезут, чтобы сохранить секреты, как, например, Эван, влюбившийся в своего префекта, или то, как Сев тихо одержим невестой, которую, как он утверждает, ненавидит.

Или я, скрывающий от всех Захару.

Так почему же у Якова не должно быть своих секретов?

Вот только мои секреты безобидны. Синяки и шрамы Якова — такая же его часть, как его татуировки и черные боевые ботинки, но раньше я никогда не задавался этим вопросом. Я видел Якова на ночных гулянках, знаю, каким кровожадным он может стать, когда ночь становится темной, а в его жилах течет больше водки, чем крови.

Но кого я обманываю? Предположить, что Яков сам нанес себе эти травмы, было самым простым и безопасным предположением. Предполагать, что я меньше всего виноват в том, что наплевал на своего друга.

— Он рассказал тебе об этом? — спрашиваю я Заро.

Она выглядит искренне расстроенной тем, что случайно раскрыла то, что, как она думала, я уже знал о Якове, и от этого мне становится намного хуже.

— Нет. — Она качает головой. — Нет, но это… ну, это было так очевидно. Он исчезал на выходные, чтобы повидаться с отцом или сделать для него работу, а потом возвращался домой, похожий на мясо. Однажды я спросила его об этом, полушутя, полусерьезно, желая, чтобы он все отрицал, но он не стал этого делать. Он просто пожал плечами и сказал, что отец на него сердится. Боже, какая сволочь. Заставляет задуматься о том, как нам повезло с нашими, верно?

Я уставился на нее. Холодное, мутное чувство внутри меня распространяется. Меня почти тошнит от него.

— Я никогда не знал, — говорю я. — Мне и в голову не приходило спросить.

— Ничего не говори, — быстро говорит она. Она раздавливает остаток сигареты о мраморную скамью, на которой сидит, бросает ее в куст рододендронов позади себя и опрыскивает себя из флакона "Miss Dior". Затем она встает и бросается ко мне, хватая меня за руку. — Пожалуйста, Зак. Не говори ему ничего. Я не хочу, чтобы он подумал… — Она качает головой и нетерпеливо машет рукой. — Просто ничего не говори, хорошо?

— Нет, Захара, я не собираюсь устраивать засаду на своего друга и расспрашивать его о жестоком отце, — резко говорю я. — Тебе не стоит об этом беспокоиться.

Она сужает глаза. — Тебе не нужно срываться на мне. Я не виновата, что ты не общаешься со своими друзьями.

Я бросаю на нее взгляд, хотя не могу отрицать, что она, возможно, права.

— Если это будет передышка от его дерьмовой семейки, — говорю я Захаре, когда мы выходим из павильона, — может, хоть ты будешь с ним повежливее? Я говорю совершенно серьезно, Зи. Сделай над собой усилие.

— Уф. Я же говорила, он не против! Но ладно. В духе Рождества… я перестану называть его собачьими кличками.

— Ты называешь его собачьими кличками? Регулярно?

— Это наша шутка, — неубедительно говорит Захара.

— Ты хуже всех.

Она закатывает глаза и убегает от меня.

В разговоре с Яковым, состоявшемся много позже в тот же вечер, я также ощущаю вонь сигарет.

После ужина Яков спросил, где он может покурить, никому не мешая, и я предложил показать ему место. Вооружившись от темноты и холода старым штормовым фонарем и пальто, мы отправляемся к озеру. Придя туда, Яков приседает на берег, и его сапоги оказываются как раз там, где край озера омывает гальку. Он прикуривает сигарету, а я остаюсь стоять в стороне.

— Мне жаль, что моя сестра — такая заноза в заднице, — неожиданно говорю я.

Я не могу придумать более элегантного способа начать извинения, но сомневаюсь, что Якову есть дело до элегантности. Ему важно сказать то, что он хочет сказать, как можно меньшим количеством слов — умение, которое идет вразрез со всем, что я отстаиваю.

Он пожимает плечами и машет рукой, окурок его сигареты светится красным светом. — Да нет, все в порядке.

— Она сказала мне, что называет тебя собачьими именами.

— Наша шутка, — говорит он.

Хотя Захара сказала то же самое, это прозвучало как ложь, когда она это сказала. Из уст Якова это звучит как правда.

Или так, или сухой сарказм. С ним это почти невозможно определить.

Я слегка нажимаю. — Ты уверен, что не хотел бы провести каникулы с семьей, а не присматривать за Захарой и ее друзьями?

— Определенно нет.

— Ты уверен, Кав?

— Да, поверь мне. — Он неожиданно разразился смехом. — Мой отец — мудак.

Он не предлагает никаких подробностей, и я не прошу его об этом.