Я громко смеюсь. Да, у Кира довольно сложный акцент — что-то среднее между русским и британским, — но это всё равно чертовски смешно.

Анника вздыхает, поднимая взгляд к особняку, в котором уже начался весь этот фарс. Вечеринка проходит в доме главы Акияма-кай, деревенском особняке Соты Акияма — смесь классического нью-йоркского таунхауса и традиционного японского стиля.

Я много знаю о семье Мори. Врага надо знать в лицо.

Сота — по сути, версия Кира для Кензо, что-то вроде его наставника. Глава Акияма-кай якудза — на самом деле не отец Анники. Но он был лучшим другом биологического отца Кензо, Хидео.

Хидео сумел сбежать от жизни якудза и начать новую главу в Америке, а когда Кензо вернулся в Японию, чтобы заново открыть для себя свою наследственность, Сота принял его как родного сына.

Любой нормальный человек либо:

A) смирился.

B) разозлился и попытался отомстить, но потом всё же.

C) отступил и принял поражение, когда Анника его обокрала пять лет назад.

Но не Кензо.

Он потратил последние пять, чертовски долгих лет, разыскивая её — а значит, и меня — после того, как она украла у него колье, предварительно накачав его наркотиками на коктейльной вечеринке в Киото.

Ну серьёзно, чувак, отпусти уже.

Его отец, Хидео, вообще не знал о существовании Кензо и его братьев и сестёр — их мать, Астрид, норвежская светская львица, скрывала это от него.

Сначала она увезла Кензо из Японии в своё поместье в Англии. Спустя несколько лет вернулась в Японию, чтобы попытаться возродить роман с Хидео.

Возродить-то не получилось. Но зато она уехала из Японии уже беременная… на этот раз близнецами: братом Кензо, Такеши, и его сестрой, Ханой.

Но это ещё не всё. В семье Мори есть ещё один парень — Мал Ульстад. Технически он кузен Кензо, Ханы и Такеши, потому что его мать была сестрой Астрид. Но он вырос с ними, был им почти как брат. Теперь он один из главных советников Кензо в Мори-кай.

Сегодня вечером я планирую его полностью избегать.

Мы никогда не встречались. Он не знает, кто я.

Но я знаю, кто он. Точнее, знаю, чьей он крови.

…И что эта кровь сделала со мной.

Я вздрагиваю, выдыхая в холодный воздух Нью-Йорка обрывки прошлой жизни — той, что оставила далеко позади. Когда я снова вдыхаю, наполняя лёгкие свежестью, я не та, кем была тогда.

Теперь я Фрея Холм.

И я больше никогда не оглянусь на ту тьму, из которой выбралась.

Меня отвлекает новый раздражающий запах. Я морщусь и оборачиваюсь к Аннике, которая затягивается своим дурацким электронным девайсом.

— Ты выглядишь тупо, когда сосёшь эту штуку, знаешь?

Анника делает ещё одну затяжку и ухмыляется мне, поднимая средний палец.

— Ой, ну прости, я тут немного стрессую. Можно мне спокойно справляться с этим привычным способом?

— Ой, ну прости, я просто не хочу, чтобы моя лучшая подруга сдохла от рака, — парирую я.

Анника закатывает глаза, делает последнюю затяжку и запихивает вейп обратно в клатч.

— Я бросаю, окей?

Я тяжело вздыхаю.

— Ладно, нам всё равно придётся войти туда. Так что давай просто оторвём пластырь разом и покончим с этим. А потом уже придумаем, как подделать тебе лицо и спрятать в Тунисе.

— Лаааадно, — ворчит Анника. Она кивает в сторону дома Соты, где у входа толпятся гости, пробираясь сквозь ряды охраны якудза и братвы. — Ты иди. А я… подышу свежим воздухом.

Я закатываю глаза:

— Ага. «Свежим воздухом».

— Отвали.

Я тихонько хихикаю, оставляя Аннику разбираться со своей гадкой привычкой. У входа трое парней из якудза машут металлодетекторами словно мы проходим через охрану в аэропорту. Один из них, высокий японец с козлиной бородкой и татуировками якудза, поднимающимися по шее, хмурится, увидев меня, и делает шаг вперёд, преграждая путь.

— Нет, — рычит он.

Я выгибаю бровь.

— Простите, что?

— У Сота-сана строгий дресс-код на этот вечер, — бурчит он, снова окидывая меня суровым взглядом. — Ты не…

— Она проходит.

Голос у меня за спиной заставляет одновременно облегчённо выдохнуть и закатить глаза.

Я медленно выдыхаю, натягивая улыбку, и оборачиваюсь к Дмитрию, одному из людей Кира.

За последние два года Дмитрий позвал меня на свидание не меньше десяти раз и до сих пор не осознал, что «нет»— это «нет».