Демьян растерянно смотрит ей вслед. Когда он переводит взор на Кусаинова, тот спрашивает тихим спокойным голосом:

– Чего вылупился? – И выдыхает дым через ноздри.

Поморщившись, Храмов уходит в школу.

Раз в полторы минуты Демьян поворачивается на другой бок. Под гулкий рев проносящегося по ночным улицам мотоцикла он открывает глаза.

Бесполезно.

Егора не вернуть, Самару сейчас лучше не трогать, а чтобы заснуть, он должен или приложиться головой о стену, или напиться до беспамятства. Поднявшись, Демьян бродит по комнате. Ворс ковра щекочет босые ноги. Блики редких фар освещают комнату, словно прожекторы, и через мгновение темнота снова обволакивает.

Компьютер на столе пылится с лета. Раньше они с Полосковым играли по ночам, и он едва не будил громким смехом спящих за стенкой родителей; часто получал подзатыльники и нагоняи от брата, делящего с ним одну комнату. Когда они всей семьей провожали Даниила в армию на перроне, Демьян стоял позади и в момент, когда брат поднялся на ступеньку, показал тому средний палец, прикрывая ладонью, чтобы видел только он. Даниилу оставалось только улыбаться, махать родителям и пожирать Демьяна ненавидящим взглядом. Это был единственный раз, когда Демьян переиграл брата и никто не заметил его шалость.

Храмов подходит к шкафу и осторожно открывает, чтобы не скрипнули старые дверцы. Мебель перешла ему по наследству от прабабушки, которую он живой не застал, а на что-то свое рассчитывать не было смысла. В последние годы у родителей туго с деньгами, а мамина шкатулка, прежде полная золотых украшений, теперь позвякивает простым медным наперстком. Ценности взрослых резко поменялись, когда Даниил чуть не умер. Они с друзьями додумались смешать какие-то таблетки с алкоголем, и всех привезли в больницу с тяжелым отравлением. Больше других выпил Даниил, его даже вводили в искусственную кому. Мертвенно бледные родители не отходили от него ни на шаг, когда это было возможно, и в день, когда Даниил открыл глаза и просипел «мама», она рыдала до самого возвращения домой. Потом разбила копилку Демьяна, с размаху приложив к ней молоток. Пока младший Храмов пораженно смотрел на мать, она собирала деньги со всех тайников, а после потащила всех, кроме Даниила (тот валялся в кровати на правах «больного» и объедался сладостями), в церковь. Тогда их троих крестили, и тогда же Демьян получил свой первый и последний серебряный крестик. На все последовавшие от него вопросы мама отвечала, что «нет ничего дороже человеческой жизни», и каждый раз, собираясь в церковь, забирала из дома что-то ценное. Она благодарила бога за спасение старшего сына, а Демьян так и не понял, почему она не сказала спасибо врачам.

В кармане джинсов он находит пузырек с успокоительным, бултыхает в руке и прикидывает: осталась половина. Может, выпить все? Плюнуть на риски и отключиться, как тогда, на улице?..

Он решается, но едва горлышко касается губ, из глаза стекает слеза. О чем думал Егор, когда шел к высотному зданию? Было ли ему страшно? Вспоминал ли о нем?

Качнув головой, Храмов закручивает крышку и убирает пузырек обратно. Пусть лежит, как память.

Демьян садится на подоконник, свешивает ноги и болтает ими в осенней прохладе. Он никогда не простывает, а легкий насморк ничто в сравнении с первыми крещенскими купаниями. Тогда Храмов заработал воспаление легких и думал, что умрет, но родители не плакали, у койки не дежурили, и никто из них не благодарил церковь за чудесное спасение младшего сына. Мама назвала его состояние «обычной реакцией» и пообещала, что он обязательно закалится. Несмотря на все мучения, пережитые в раннем детстве, к десяти годам Храмов перестал болеть и мерзнуть на улице зимой.

Он проводит руками по волосам, касается неровных пушащихся кончиков. Вернувшись из лагеря, Самара позвала его к себе. Он сидел на деревянном табурете посреди комнаты, вздрагивая от каждого скрипа и клацания ножниц. Ремизова рассказывала, как ее научили стричься в лагере, а Демьян, белеющий от страха, слушал ее, не перебивая и засаживая занозы под ногти.

Лает ночная шавка. Храмов вздрагивает и поднимает глаза на ночное небо. Скоро мир проснется, а школа встретит отсутствием Егора.

Может, предложение учительницы не такое уж плохое. Может, стоит дать ей шанс и поговорить о Полоскове, пока его образ еще не стерся из памяти.

Вернувшись домой, Рома перекусывает бутербродами. Жует их так долго, что на языке в итоге остается кашеобразная масса, почти безвкусная. Чай, глоток за глотком, становится все холоднее. Когда на дне чашки остаются чаинки, а в тарелке хлебные крошки, Лисов выдыхает и достает смартфон. Он звонит матери, пожевывая нижнюю губу.

– Как все прошло? – спрашивает она вместо приветствия. Значит, занята и нужно кратко изложить суть.

– Норм. Люда Михална предложила мне перейти на домашнее обучение. – Услышав, как мама втягивает воздух, Рома спешно добавляет: – Временно. А то сегодня родители одноклассников возмущались.

– Хорошо. Да, это лучшее решение на данный момент. Я созвонюсь с ней и все обговорю. И мне не придется за тебя волноваться.

Лисов хмыкает:

– Кажется, ты выиграла джекпот.

– На самом деле я давно подумывала о репетиторах, но не знала, как тебе это предложить. А тут как будто все планеты встали в ряд…

– Ты хотела сказать «звезды сошлись»? – улыбается Рома.

– Да, но эта фраза так приелась, что я решила выдумать что-то новое. Ладно, лисенок, перезвоню позже. Ты уже поел?

– Да. Пока, мам.

– Не волнуйся, мы со всем справимся. Я постараюсь вернуться как можно раньше.

Организм, привыкший вставать рано, теперь изнывает от тоски. Распорядок дня Рома сохраняет: подъем, разминка, душ, завтрак… длинный прочерк вместо школы и зияющая пустота в новеньких неподписанных тетрадях. Лисов усаживает себя за стол, берет ручку и выводит на каждой: «Лисов Роман, 10 „Г“». Ему кажется, что в одной тетради много страниц; он со щелчком раскрывает кольца и убирает половину, переставляя ее в другую тетрадь.