Говорят, что революции задумывают романтики, готовят гении, осуществляют фанатики, а пользуются отпетые негодяи. Я себя ни к одной из этих категорий не причислял. Хотя, на счёт последней был не очень уверен. Надо быть тем ещё, кхм-кхм, нехорошим «человеком», чтобы предать искренне верящего мне царя Алексея Михайловича. Да и какая судьбы будет ему уготовлена я ещё не знал. Ему, его близким и родственникам, его ближним слугам, советникам… Должно пролиться море крови. Смогу ли я? Выдержу ли горнило гражданской войны. Ведь в ней погибнет не столько же, как погибло в моей истории, а гораздо больше. Хотя? Во время Разинской смуты погибло около ста тысяч человек. Столько же погибло позже. Посчитать ожидаемые потери я не мог, но полагал, что если захватывать крепости быстро, и бить только царские войска, то жертв должно быть меньше.

Я, конечно, обтесался в схватках с калмыками и кабардинцами, но убийство не стало моим привычным занятием. Это была вынужденная мера, оборона, по большому счёту. Ну, или карательная экспедиция. «Производственная необходимость», короче. Да-а-а… Жестокий век, жестокие нравы… Не жили тут по другому. Или ты, или тебя. Война за место под солнцем. Если бы мы ослабили напор в Кабарде, там бы сидели турки-османы, и контролировали бы нашу торговлю с персами. Война за контроль над торговыми путями и рынками сбыта продолжалась сейчас и будет продолжаться и в третьем тысячелетии. Ничего в этом мире не меняется. Некоторые страны в третьем тысячелетии даже позволяют себе даже действовать варварскими методами, подвергая бомбардировкам мирное население неугодных государств. Не взирая на осуждение мировой общественности.

Почему тогда, зная всё это, комплексовал я. А вот потому, мать перемать. Не воспитывали меня в ненависти ни к ближнему, ни к дальнему. Однако тут, похоже, пока по другому нельзя. Хотя… Время бунта ещё не пришло, а придёт, оно покажет, что и как делать. Всё теперь может случиться с точностью наоборот. Ведь я основную массу недовольных вывел на новые земли, обеспечив необходимым, и бедноту с Дона, и старообрядцев разных толков, расселив их компактными группами по Ахтубе и на Кавказе. Поглядим, — увидим…

Навести порядок в новых поселениях оказалось намного сложнее, чем думалось. Раньше в «том будущем», размышляя на тему жизни русского люда в городах и весях, я несколько идеализировал жизнь крестьян, полагая, что общины, или, как тут говорили, — «мир», это — истиное благо. Несколько смущали произведения классиков: Чехова, Куприна, Льва Толстого, Мельникова-Печёрского. Особенно меня поразил роман Мельникова-Печёрского «На горах», где классик описывает отношение односельчан к вдруг разбогатевшему соседу.

Тогда я вспомнил, что во время революции крестьяне жгли и громили первыми не помещичьи усадьбы, а хозяйства своих зажиточных односельчан. И при любом удобном случае «мир» ущемлял права слабых, нисколько не помогая им выжить.

Так было и у меня. Я тоже начинал с ошибок. Некоторые мужики, получив копеечные «подъёмные», просто пропили деньги. Народ, чаще мужики, пил очень сильно, а через это страдали их семьи, умирали малые детишки, старшие ежедневно ходили, просили «Христа ради».

«Подъёмные» я давать перестал. Тогда они стали пропивать вещи, которые им выдавали, так как некоторые ходили в совершеннейшей рванине — особенно дети — а путь был не близкий и иногда зимой. Отцы пропивали всё, что можно было продать, хотя бы за полкопейки. Тогда мы стали шить вещи из рванья.

Мужики стали воровать у попутчиков. Таких я приказал вешать за шею, а их семьи брать на поруки колхоза.

Пьянство — была беда общенациональная. Существовали царские указы, запрещающие варить пиво в любые дни, кроме отвезённых. Однако существовали и царские или помещичьи кабаки, куда люд уносил последние деньги, пропивая последнее имущество.

Эта же болезнь поразила и мои поселения. Поначалу народ попытался пить, но у меня были казаки и непьющие крестьяне. Казакам я пить не запрещал, но заставил их контролировать трезвость поселенцев. Суды первые несколько лет работали в круглосуточном режиме, назначая «общественные порицания» в виде порки у позорного столба. Совсем «трудных» мы банально продавали персам, как рабов. Многие, поняв, что из «рая» легко угодить в персидский галерный ад, бросили пить самостоятельно.

Трудно мне было, но я со своими переселенцами особо не церемонился. Если что, то я в своём мире работал на производстве в тяжелейших постперестроечных условиях. И если была бы возможность, я бы и на нашем судостроительном заводе ввёл подобную «палочную» дисциплину. Но, во-первых, переселенцы подписывали кабальный договор, во-вторых, — у меня были: закон, суд и неотвратимое наказание. И бежать они не могли, так как поселения были окружены казаками, охраняющими границу от калмыков, а поселения от побегов. А из Кабарды не убежишь.

Всё было очень жёстко первые лет пять. Даже некоторые «старцы» взвыли. Но ничего. Пообвыкли потом. Поначалу из «штрафников» создавались «штрафные роты», которые работали под казачьими присмотром и некоторое время проживали в специальных поселениях. Теперь такая форма воспитания себя изжила. Единичные «штрафники» отбывали повинности на тяжёлом труде.

Народ жил как в колхозах при СССР. Принудительно, но добровольно, ибо куда ещё деваться? Но жили, по меркам окружающей действительности, очень даже прилично. По крайней мере, не голодали, так как выращенную еду я у поселян не отнимал. Ну-у-у… Почти не отнимал. Казаков они содержали. Но казаки считались частью колхоза.