— Я тоже это знала. Даже будучи маленьким ребенком, я чувствовала это.

Я улыбаюсь, смахивая слезинку с ее виска. На этот раз все так по-другому: мы вдвоем целуемся под теплым солнечным светом, а не тонем в дождевых тучах и холодной мороси.

— Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — признаюсь я, притягивая ее ближе. — Я хочу, чтобы так было всегда.

— Я тоже этого хочу, — говорит она, слова срываются на тихий плач. — Боже… но что, если нам суждено потерпеть неудачу? Что, если звезды никогда не сойдутся? — В ее глазах м ужас. Настоящий страх, что мы никогда не найдем свой счастливый конец. — Говорят, в любви и на войне все справедливо, но это чушь. Это полная чушь, Макс. Нет никакой справедливости в любви. Абсолютно…

— Ты права, Солнышко. Это полная чушь, — говорю я ей, обхватив ее лицо ладонями и заставляя посмотреть мне в глаза. — Ты права, потому что не бывает любви и войны. Любовь — это и есть война. Ты сражаешься, пока не победишь, или пока не проиграешь. Представь себе победу после всей этой боли и борьбы, после всех этих боевых ран. — Я сглатываю, прижимаясь лбом к ее лбу, носы соприкасаются. — Война никогда не предназначалась для миротворцев. Здесь нет места белым флагам и нежным сердцам. Она шумная, дикая и жестокая. Любовь — убийца, но не все умирают кровавой смертью. Некоторые в конце концов выстоят. — Я сжимаю ее щеки между ладонями и умоляю: — Пусть это будешь ты, Элла. Пусть это будем мы.

Ее тихий стон переходит в рыдание, когда она кивает, обхватывая мои запястья руками.

— Борись со мной, — умоляю я, закрывая глаза. — Победи вместе со мной.

Мое сердце бешено колотится, когда она прижимается ко мне, и ее слезы капают мне на кожу. Я обнимаю ее, лелею, безмолвно умоляю никогда не сдаваться, несмотря ни на что.

Это того стоит.

Мы того стоим.

Мой взгляд падает на солнечную фреску, когда она обмякает в моих объятиях, нас обоих охватывает умиротворение. Тишина и покой. И я знаю. Я чувствую это в тот момент, когда она делает следующий вдох в моих объятиях. Я чувствую, как она сдается… но не до конца.

Она сдается всему, чем мы могли бы стать.

Всему, чем мы являемся и всегда были.

Нашему новому рассвету.

Элла прижимается щекой к моей груди, а наши ноги путаются в покрывалах.

— Ты редко побеждаешь, — хрипло говорит она, чертя пальцем узоры на моем сердце, и смотрит на горшочек с морковью, стоящий на тумбочке, — но иногда это случается.

Я улыбаюсь, прижимаясь губами к ее лбу и закрываю глаза, когда солнечный портрет заполняет мое сознание и погружает в абсолютную безмятежность.

— Да, Солнышко, — бормочу я. — Иногда да.

***

— Боже мой, она восхитительна! — Позже, днем Элла подбегает к молодой кобыле, поднимая сапогами облака пыли. — Она молодая?

При нашем приближении лошадь раскачивает хвостом из стороны в сторону, в ее темно-карих глазах читается любопытство.

— Ей чуть больше двух лет, — говорю я ей. — Она послушная. Не слишком энергичная и легко поддается дрессировке.

Лицо Эллы светится удивлением.

— Она идеальная. Фениксу тоже было два года, когда мы его взяли, когда я была еще ребенком.

Я смотрю, как она заботливо прижимает ладонь к гриве кобылы, поглаживая ее по носу.

— Натин помогла мне с выбором. В мифологии белые лошади часто ассоциируются с солнечной колесницей, — говорю я, мягко улыбаясь. — Это напомнило мне о тебе.

Ее глаза вспыхивают, когда она смотрит на меня.

— Я этого не знала. — Она улыбается в ответ, а ее взгляд возвращается к лошади, которая ржет, наслаждаясь вниманием.

— Она будет готова к верховой езде примерно через год.

— Я уже люблю ее. — Элла проводит еще несколько минут, разговаривая с лошадью, шепча ей добрые слова и осыпая ласковыми прикосновениями. — У нее есть имя?

Я качаю головой.

— Пока нет. Я решил, что позволю тебе выбрать.

Она кивает, затем убирает руку и поворачивается ко мне лицом, нахмурив брови.

— Макс… где твой отец? Он все еще в Теннесси?

— Нет. Я перевел его в учреждение в Эсканабе, где сейчас живет Шеви и где мы управляем нашим бизнесом. Это примерно в сорока пяти минутах езды отсюда, так что я регулярно навещаю их обоих, — объясняю я. — У папы все хорошо, там хорошо о нем заботятся.

— Я бы хотела навестить его с тобой как-нибудь, если ты не против.

— Он будет очень этому рад. Мы оба будем рады.

Папа иногда спрашивает об Элле в моменты просветления. Он не помнит ее имени, просто спрашивает о красивой девушке с рыжими волосами, которая готовила ему грудинку, и интересуется, все ли у нее в порядке. Я отвечаю ему, что да. И тогда он требует, чтобы я принес ей цветы.

Мы бок о бок выходим из конюшни, воздух прохладный, но солнце греет. Коричневые сапоги Эллы утопают в земле с каждым медленным шагом, а послеполуденное сияние падает ей на лицо.