Минуло три года, однако Жозеф по-прежнему оставался чужаком в той среде, к какой принадлежал полковник, — словно кусочек аспирина, который никак не хочет растворяться в стакане с водой. Бигуа редко смотрел ему прямо в лицо и даже с точностью не знал, какого цвета у мальчика глаза и какой нос. Он думал, что рот у Жозефа — тонкая ровная ниточка, между тем как он был очерчен с изгибом. Если Бигуа случалось украдкой и бегло изучить его лицо и обнаружить эту досадную деталь, он предпочитал забыть о ней. А когда их взгляды встречались, насмешливые глаза Жозефа, казалось, упрекали полковника в том, что он присвоил себе роль героя за счет страданий ребенка. Жозеф полагал, что Бигуа взял его к себе ради забавы, от нечего делать — у богачей свои причуды, — просто для развлечения, из желания потешить самолюбие, совершить похвальный поступок! «Надеетесь на благодарность? Не дождетесь! — читалось во взгляде мальчика. — Даже не мечтайте, месье Бигуа, иначе я начну презирать вас так глубоко, что мы вряд ли уживемся под одной крышей».

Иногда Жозеф бунтовал и вел себя вызывающе — напоказ, у всех на виду в прихожей и даже в кабинете полковника. Своими выходками, словами, взглядами он словно шантажировал сам дом Бигуа. Однажды мальчик будто бы невзначай бросил небрежную фразу, которая доказала полковнику, что Жозеф способен донести на него в полицию.

А как-то раз за столом Бигуа перехватил его взгляды, нацеленные на Деспозорию и Марсель — странные, пристальные, цепкие взгляды, словно Жозеф сравнивал, оценивал обеих и выбирал между ними.

— Не понимаю, что у него на уме, — размышлял потом полковник. — Вряд ли его наглость дошла до того, чтобы он осмелился на подобное оскорбление в моем присутствии!

Бигуа делал вид, будто не замечает дерзостей, грубых намеков и заносчивости Жозефа, но когда в столовой на некоторое время наступала тишина и мальчик принимался барабанить пальцами по столу или, словно невзначай и без всякого умысла, тихонько скрежетать вилкой по стакану — вот тогда полковник взрывался криком. И Жозеф замолкал. Однако Бигуа сразу улавливал, что его приемный сын внутри себя усмехается.

По воскресеньям и четвергам Жозеф, проснувшись, подолгу не вылезал из кровати, он лежал и прислушивался к утренним звукам в комнате Марсель — постукиванию расчески о туалетный столик, шороху шпилек. Представлял себе, как она одевается. Хотел мысленно застать ее врасплох, угадать каждое ее движение. Однажды, сгорая от любопытства, он не выдержал и спросил через стенку:

— Ты уже надела юбку?

Марсель не отвечала.

Жозеф, выскочив в коридор, притаился под ее дверью и был крайне удивлен, когда девочка тотчас вышла из комнаты, одетая самым тщательным образом, застегнутая на все пуговицы и крючки. Вот загадка. Только лицо, волосы и руки Марсель оставались такими же беззащитно неприкрытыми, какими были в ее комнате. Грудь, обхваченная платьем и тайной нижнего белья, была встревожена.

Желая показать, что он отнюдь не простофиля и его не одурачить таким благопристойным нарядом, Жозеф обхватил Марсель за талию, резко притянул к себе и попытался поцеловать. Девочка убежала.

Он всегда казался ей грубияном, от которого лучше держаться подальше. Жозеф всегда с похвалой отмечал ее новые платья, в то время как Марсель предпочитала помалкивать по поводу его галстуков, броских воротничков и пестрых носовых платков. Такое показное безразличие злило Жозефа.

— Напрасно она строит из себя благородную девицу и недотрогу. В один прекрасный день она лишь нахмурит бровки от наслаждения, которое я ей доставлю.

«Давно уже пора приступить к делу! — думал он в тот день, когда они вернулись из цирка и Марсель переодевала платье. — Разве ж я робею перед этой девчонкой, которую ночью отделяет от меня только запертая дверь? Это я-то, самый высокий в классе! Неужто попадусь на удочку благочестия, которым она прикрывается, чтобы отгородиться от прежней жизни? А вдруг ее возьмут да переселят в другую комнату? И водворят сюда старикана!»

Жозеф и вправду был самым высоким в классе, спору нет. Во дворе, когда ученики выстраивались на линейке, он сразу выделялся среди одноклассников, которые были тремя или четырьмя годами младше, — они едва доходили ему до плеча. Иногда он пускал по классу порнографические картинки, однако они мало кого интересовали, кроме самого Жозефа.

В дверь тихонько постучали.

— Марсель, Марсель, открой, — донеслось из коридора. В голосе угадывались волнение и жажда предвкушаемого удовольствия.

У Марсель перехватило дыхание.

Жозеф! Сомнений нет.

Как не открыть дверь мальчику гораздо старше меня, — пронеслось в ее голове, — который бегает гораздо быстрее, и прыгает выше, и может даже пригрозить, если ему что не по нраву...

— Открой же!

...и с которым придется столкнуться нос к носу завтра утром!

Колокольчик для вызова слуг был совсем рядом, стоило лишь протянуть руку.

Она уже накинула пеньюар, сунула босые ноги в тапки и, сжимая в одной руке колокольчик, точно револьвер, протянула другую руку к двери, как вдруг услышала:

— Мы еще расквитаемся!

От волнения у нее внутри все смешалось. Будто кто-то перерезал нить, которая связывала слух с рассудком.

Осторожно, крадучись, Марсель открыла дверь. В коридоре никого не было.

Потом она услышала, как за стенкой Жозеф, переодеваясь, в ярости расшвыривает вещи по комнате, опрокидывает стул, пинает кровать, так что та колотит о перегородку, а затем принимается прыгать через скакалку и прыгает бесконечно долго.