Глаза Архангельского расширились от восторга:

— Сто километров? Но это же… это охватит почти всю Татарию!

— Именно, — подтвердил я. — И, возможно, часть Башкирии. Я убежден, что Ромашкинское месторождение — лишь первая ласточка. Весь регион может оказаться гигантской нефтяной провинцией.

Архангельский энергично закивал:

— Я тоже так думаю! Геологические структуры вокруг Ромашкино указывают на возможность существования целой системы месторождений. Особенно перспективен район вблизи деревни Туймазы. Там обнаружены выходы нефти на поверхность еще в прошлом веке, но никто не проводил глубокого бурения

Я улыбнулся, не показывая вида, что точно знаю о существовании Туймазинского месторождения, еще одного гиганта «Второго Баку», который будет открыт в моей реальности лишь через несколько лет.

— Тогда включите этот район в план экспедиции, — сказал я. — Ресурсы не ограничены. Вы получите все необходимое оборудование, транспорт, персонал.

Задача — максимально полная и детальная разведка.

Архангельский просиял и уже собирался вернуться к карте, когда я добавил:

— И еще кое-что, Андрей Дмитриевич. Я сам хочу присоединиться к экспедиции на некоторое время. У меня есть определенные предположения насчет перспективных участков.

Молодой геолог явно удивился, но быстро справился с эмоциями:

— Буду рад, товарищ Краснов! Ваше присутствие придаст экспедиции особый вес. И, думаю, вашим предположениям можно доверять. Вы ведь безошибочно указали на Ромашкино.

Я похлопал его по плечу:

— Научная интуиция, Андрей Дмитриевич. Просто научная интуиция.

Неделю спустя после исторического заседания научного совета я стоял посреди огромного зала в новом корпусе института.

Строительство основного комплекса зданий на Ленинском проспекте еще только начиналось, но для первоочередных нужд мы приспособили бывший склад химического предприятия на окраине Москвы. Помещение выглядело внушительно.

Двадцать метров в длину, пятнадцать в ширину, высокие потолки с мощными вентиляционными системами.

По моему указанию зал разделили на несколько секций. Центральную часть занимала лаборатория каталитического крекинга с новейшим оборудованием, закупленным в Германии и США.

Сверкающие стальные реакторы, вакуумные установки, дистилляционные колонны, сложные системы автоматического контроля температуры и давления. Все это больше напоминало научно-фантастический роман, чем типичную советскую лабораторию начала тридцатых годов.

В дальнем углу расположились геофизики с сейсмографическим оборудованием, которое Архангельский уже готовил к отправке в экспедицию. Рядом геологи изучали образцы пород из Ромашкино под мощными микроскопами, определяя их структуру, пористость, проницаемость.

Но самой важной и, что существенно, самой засекреченной частью комплекса была небольшая изолированная лаборатория в стеклянной перегородке у дальней стены. Над ее дверью висела лаконичная табличка: «Специальный сектор. Вход только по особым пропускам».

Именно туда я направился сейчас, доставая из кармана специальный именной пропуск с фотографией и множеством печатей. Охранник в форме ОГПУ внимательно изучил документ, сверил мое лицо с фотографией и только после этого отпер тяжелую стальную дверь.

Внутри «Специального сектора» царила атмосфера сосредоточенной работы.

Пять молодых ученых в белых халатах работали с различными установками. В углу за отдельным столом сидел Ипатьев, погруженный в изучение каких-то графиков.

— Владимир Николаевич, — я подошел к академику. — Как продвигаются исследования?

Ипатьев поднял голову, и я снова поразился живости его взгляда, несмотря на возраст. В свои шестьдесят четыре года он сохранял ясность ума и научный энтузиазм молодого исследователя.

— Превосходно, Леонид Иванович, просто превосходно, — он указал на графики. — Молодые люди действительно талантливы. За три недели мы прошли путь, который в американской лаборатории занял бы месяцы. Особенно впечатляют результаты Карчевского по полимеризации.

Я кивнул, рассматривая графики. «Специальный сектор» создан для разработки новейших технологий переработки нефти, от каталитического крекинга до синтеза полимеров.

По сути, мы внедряли здесь технологии, которые в моей реальности появились лишь в послевоенный период. И делали это под видом обычных научных исследований.

— Кстати, Борис Ильич обещал сегодня принести новый катализатор, — сообщил Ипатьев. — Говорит, что подготовил его «в час Меркурия под восходящей Венерой». — Академик слегка улыбнулся. — Странный человек, но, несомненно, гениальный химик.

В этот момент дверь лаборатории распахнулась, и на пороге возник Вороножский собственной персоной. За ним по пятам следовал Архангельский с большим тубусом для карт и планшетом полевого геолога.