– Ты любишь сыр?

– Обожаю.

– Тогда натри кусок размером с детскую голову.

– Ты серьезно?

– Сама сказала, что любишь сыр. Приступай.

В трубке раздается неуверенное «оке-е-ей». Под мерный скрип твердого пармезана по стальным зубьям терки я пытаюсь представить, что происходит сейчас на кухне моей собеседницы. Слоан стоит возле стола, забрав темные волосы в лохматый пучок на затылке. На ней старая, еще прошлого века футболка, завязанная узлом на талии. Я мог бы подойти сзади, прижать ее к столешнице, вдавиться членом в круглую задницу, которую так и хочется облапить, а потом…

– После сыра что делать? – спрашивает Слоан, не прекращая работать теркой.

Я трясу головой: так недолго и застонать вслух. Стараюсь вспомнить, какие продукты положил в пакет.

– Э-э… вымой спаржу и обрежь кончики.

– Ладно.

Терка продолжает мерно скрипеть.

Пригладив волосы, я пытаюсь взять себя в руки.

– Ты говорила, что приезжала в Бостон по работе. Встречалась с кем-то?

– М-м-м… да.

– С кем, если не секрет?

– С исследователями.

– Со следователями? Серьезно? Какой ужас!

Слоан тихонько смеется.

– С врачами-исследователями. Они проводят в клиниках испытания, а мы обучаем их, как правильно оформлять данные. Это не страшно; главное, с докладом не выступать. Вот когда выходишь на сцену перед толпой врачей – тогда да, жуть. В зале может сидеть человек триста. Каждый раз, когда настраивают микрофон, я ужасно нервничаю.

– Микрофон? Как у Мадонны и Бритни Спирс?

Слоан хихикает.

– Ага.

Кажется, с самообладанием сегодня я распрощаюсь окончательно. Представлять, как Слоан в тесной юбке, с блестящим микрофоном стоит на сцене и что-то рассказывает чувственным голосом лаунж-певицы, – это уже слишком!

Я однозначно сдохну…

– Здорово, – говорю я, переступая с ноги на ногу. Член в брюках дергается, умоляя пересечь улицу и разложить Слоан на кухонном столе. – Можно прийти посмотреть на тебя?

Слоан смеется.

– Ни в коем случае!

– Ну пожалуйста…

– Нет, чудик. Нельзя!

– Почему? Судя по описанию, у вас очень интересно.

От хриплого смеха в груди становится теплее.

– Потому что подобные мероприятия лишь для своих – это во-первых. А во-вторых, ты будешь меня отвлекать.

В сердце загорается петарда.

– Своей симпатичной мордашкой?

– Пф-ф-ф… Нет.

Определенно подразумевается «да». Я практически вижу, как у Слоан вспыхивают щеки. Хорошо бы позвонить ей по видеосвязи, но тогда она узнает, что я стою напротив ее дома, как больной на всю голову дурак: не желая спугнуть и притом отчаянно мечтая быть рядом, отчего мозги решительно едут набекрень.

– Я натерла нужное количество сыра. Занимаюсь спаржей, – тихонько говорит она.

– Как закончишь, поставь на огонь кастрюлю с водой и добавь соли.

– Хорошо.

На заднем фоне слышатся шорохи и стуки. Я закрываю глаза и, прижавшись затылком к дереву, пытаюсь представить, как изящно Слоан держит в руках кухонный нож. Не знаю, чем может возбуждать это зрелище, но мне становится жарко, как и в тот раз, когда я представил ее на сцене. Или за столиком моего ресторана, согнувшуюся над рисунком…

– Почему ты работаешь аналитиком данных? – внезапно спрашиваю я.

– В «Виамаксе»?

– Да. Почему не стала художницей?

Долгая пауза. Наконец Слоан фыркает. Бьюсь об заклад, что она залита румянцем до самых ушей.

– Роуэн, никто не станет покупать картинки с птицами.

Странно, что она заговорила на эту тему после того, как в ресторане глядела на свой рисунок с таким видом, будто готова спалить его вместе со столиком, а заодно и со всем зданием. Решила сразу закрыть больной вопрос, который не давал ей покоя? Подобная откровенность совершенно не в ее духе.

– Почему нет? Ты можешь стать художницей. Рисуешь прекрасно.

– Не могу, – отрезала Слоан твердо и решительно, словно ставя точку. – Мне нравится то, чем я занимаюсь. Да, не такое будущее я представляла себе в детстве, как и все подростки, наверное. Однако дрессировщиком дельфинов становится не каждый. – Она хмыкает и снова делает паузу. Я не тороплю ее с ответом. – Искусство вызывает у меня дурные ассоциации. Раньше я любила рисовать, могла часами стоять за мольбертом. В какой-то момент увлеклась и скульптурой. А потом… все изменилось. Теперь я изредка делаю черно-белые наброски карандашом, а больше ни на что не способна. Творчество меня больше не радует. Разве что моя паутина; вот она – настоящее произведение искусства.

Слоан невольно открывает передо мной душу, и я жадно вслушиваюсь в каждое слово. Меня тоже в жизни потрепало, но таланта я не утратил.

Какие же испытания выпали на долю этой девушки, раз она потеряла способность видеть мир в красках?

– Я всегда хотел стать поваром, – признаюсь вполголоса. – Даже в детстве.

– Правда?

– Ага.

Я опускаю взгляд на носки ботинок, вспоминая тесную кухню в Слайго, где мы с братьями сидели долгими вечерами. Одни, без взрослых, в темном холодном доме.