Торстен. Этого типа зовут Торстен.

И он меня обыграл.

– Еще один маленький надрезик… Вот так…

Крики неожиданно стихают, и Слоан разочарованно дергает плечами.

– Слабак…

Она поднимает руку в заляпанной кровью перчатке и небрежно кидает глазное яблоко на хлебную тарелку перед самым моим носом.

Меня скручивает в рвотном позыве.

Слоан, услышав, оборачивается.

– Возьми миску, Роуэн! Живо!

Сдернув перчатки, она одним прыжком соскакивает с мужчины, приподнимает мне голову и подсовывает под нос железную миску.

Из желудка ручьем льется красное вино вперемешку с ужином. Слоан крепко держит меня за плечи.

– Не держи в себе, не надо, – мрачно бурчит она. – Уж поверь.

– Эта мразь накачала меня наркотой… – хриплю я, когда спазмы наконец стихают.

Я вытираю рот салфеткой. Руки дрожат и липнут.

– Ага.

– Долго я был в отключке?

– Пару часов. – Слоан протягивает мне непочатую бутылку воды и забирает миску, с сомнением покосившись в сторону коридора. – Надо бы выбросить, но Дэвид меня нервирует.

– Он хотел напасть на тебя?! Если хоть пальцем тронул…

– Нет-нет, что ты! – Слоан толкает меня в кресло, из которого я пытаюсь встать. Я заваливаюсь на бок. – Он совсем безобидный.

– Так в чем проблема?

– Он там ЕСТ. На кухне.

Я непонимающе трясу головой.

– Оставшиеся блюда… наш ужин.

– И что тут странного? Все едят.

С лица Слоан сходят последние краски.

– Ага… Все…

– Я тебя не понимаю.

– Ты ел человечину! – выпаливает она.

Я изумленно таращу глаза и, выхватив у нее миску, снова давлюсь рвотными спазмами.

– Господи, Роуэн… До чего это было мерзко! Ты прямотаки наслаждался вкусом. Никак не мог насытиться.

Меня тошнит еще сильнее.

– А потом взял и отключился с набитым ртом. Пришлось выковыривать, чтобы ты не задохнулся.

Я поднимаю на нее слезящийся взгляд и снова давлюсь рвотой. К счастью, в желудке пусто.

– Знаешь, что это был за окорок? Торстен признался под пытками. Я вытаскивала у тебя изо рта куски человечьей задницы!

– Ты вытаскивала – а я-то ел! Господи, Слоан… Какого черта ты не предупредила?!

– Я пыталась, но ты не слушал. Не помнишь разве?

Черт. Она права.

Я вспоминаю и это, и многое другое.

Слоан пристально за мною наблюдает. Она не так равнодушна, какой хочет казаться. Чем дольше я смотрю на нее, тем сильней с ее лица спадает маска, а под веснушками на щеках и носу проступает слабый румянец.

Глупая девчонка. Боится, что я признался ей в чувствах? Нервничает в предвкушении неприятного разговора? Думает, как бы его избежать?

Я должен любой ценой удержать ее рядом, даже если ради этого придется вдребезги разбить себе сердце.

– Нет. – Я трясу головой, уставившись на столешницу. – Последнее, что помню, – это как Дэвид завозит тележку. Потом черный туман.

Я смотрю на нее. Губы у Слоан подрагивают. Она готова улыбнуться. Взгляд становится теплее.

Черт!

Так я и думал. Без объяснений ей намного проще.

В груди больно колет, и я, сглотнув острый комок, роняю голову на руки. Слоан никогда не узнает, что я помню каждое слово, которое произнес в нечаянном приступе откровенности. Не забуду, как щеки у нее налились румянцем, а губы поджались в тот момент, когда я сказал, что она прекрасна. Хотелось одного – перелезть через стол и зацеловать ее до дрожи.

Надо вбить наконец себе в голову, что ей не нужны отношения. Слоан устраивает и простая дружба. Но я не хочу ее терять. Она – единственная, кто видит живущего во мне зверя и не считает его чудовищем. Кроме того, ей и самой нужна поддержка.

– Пришел в себя? – спрашивает Слоан тихо, практически шепотом.

– Ага. Только память отшибло от наркотиков, – вру я и тут же даю себе зарок, что это последние лживые слова, которые я говорю Слоан Сазерленд. – Если бы ты знала, как мне паршиво…

И это мягко сказано.

Удостоверившись, что меня больше не тошнит, Слоан убирает миску.

– Да, человечину мне есть не доводилось. До каннибализма я не снизошла.

Я бросаю на нее сердитый взгляд. Она улыбается краешками губ, после чего отворачивается и уносит миску в коридор, бормоча под нос, что разберется с ней позже. С противоположного края стола доносится громкий стон, и я, пользуясь возможностью отвлечься от саднящей боли в груди, гляжу в сторону Торстена и только сейчас замечаю, во что превратилась столовая.