Дрожь усиливается, но я заставляю себя повернуться и посмотреть ему в глаза.

— Ну и что, если бы я это сделала? Ты и меня собираешься убить?

Теперь он меньше чем в футе от меня, его угловатое лицо освещено потрескивающим пламенем.

Ему не потребовалось бы никаких усилий, чтобы протянуть руку и сломать мне шею, как куриную косточку, или впечатать мою голову в кирпичный камин. Если бы он действительно хотел быть поэтичным, он, вероятно, мог бы подтащить меня к окну, вытолкнуть наружу и устроить еще одно бдение при свечах, где они будут использовать мои плохие фотографии для слайд-шоу.

Но он не делает ничего из этого.

Он остается на месте, все та же игривая улыбка растягивает его губы.

Изменились только его глаза — такие же темные, как всегда, но что-то блестит в них.

— Ну, в этом-то и вопрос, не так ли? — Рука, которой он положил журнал на место, сдвигается, его пальцы обвиваются вокруг моей шеи.

Ужас окатывает меня ледяной водой, но он не душит меня. Его пальцы — ошейник на моей шее, ограничивающий ровно настолько, чтобы я не могла вырваться. У него красивые пальцы — сильные и ловкие, и они определенно способны раздавить мне трахею.

— Значит, ты собираешься умолять сохранить тебе жизнь? — Это звучит безжизненно. Как будто ему уже наскучило.

Я хочу. Каждый мускул в моем теле кричит, чтобы я сделала именно это. Умоляла. Успокоила. Сделала щенячьи глазки. Выдавила лужицу слез.

Но я тихо спрашиваю:

— Это то, что делал Микки перед тем, как ты вытолкнул его из окна? — Я чувствую тяжесть его руки с каждым словом, с каждым коротким, прерывистым вздохом. — Похоже, это не очень-то ему помогло.

Ленивая ухмылка преображает его лицо.

— Нет, полагаю, что нет.

О Боже.

Ужас сковывает мой позвоночник от осознания того, что я была права. Его темные глаза пусты. Ни человечности, ни сострадания — ничего, за что я могла бы зацепиться или переубедить его.

Он действительно убил Микки.

Он убил Микки, а теперь собирается убить меня.

Я умру, напуганная и невидимая, как в тот день, когда поступила в эту школу.

Я не уверена, что именно мужество или какая-то ошибочная форма решимости преодолевает всю панику и страх, но что бы это ни было, оно полностью ответственно за то, что произойдет дальше.

— Я не собираюсь умолять, — говорю я более твердым голосом, чем ожидала. — Но если ты просто… — Я клянусь, его рука сжимается сильнее. — Если ты просто послушаешь меня секунду, я могу дать тебе еще кое-что. — Мой пульс расы. — Наверное, это будет интереснее, чем слушать, как я умоляю.

Одна густая бровь выгнута дугой.

— Не хочу тебя расстраивать, но меня не интересует твое тело.

Мои щеки пылают, как настоящий огонь, и, несмотря на мое затруднительное положение, я бормочу:

— Нет! Только не это. Я собиралась предложить тебе честность.

Похоже, этот ответ впечатлил его не больше, чем когда он думал, что я предлагаю свое тело, но я воспринимаю его молчание как достаточный ответ.

— Я не знала, что ты убил Микки, — говорю я ему. — Я подозревала, что ты как-то причастен к этому, но не была уверена. Пока не прочитала дневник. Я пришла сюда сегодня не для того, чтобы рыться в твоих вещах. Я пришла поговорить с тобой о детективе Миллс. Я знаю, что из-за тебя ее уволили.

Он не начинает выжимать из меня жизнь, поэтому я продолжаю говорить.

— И я могла бы сказать тебе, что не скажу ни слова, — продолжаю я. — И имею в виду именно это. Потому что, как бы мне ни нравилось играть в детектива в последние несколько дней, я слишком эгоистична, чтобы умереть за парня, который даже не захотел со мной поболтать. Но я предполагаю, что это не имеет значения, потому что, если отбросить честность, я обуза, и я думаю, что ты все равно собираешься меня убить.

Коктейль из страха и адреналина разливается по моим венам, пока я жду, когда его рука напряжется. Он смотрит на меня непроницаемым взглядом, а потом…

Его рука ослабевает.

Что?

Мне все еще кажется, что я не могу дышать, даже когда он полностью убирает пальцы и отступает назад. Я настороженно наблюдаю за ним, и только когда он оказывается на расстоянии вытянутой руки, я недоверчиво спрашиваю:

— Ты не собираешься меня убивать?

Я не собираюсь умирать прямо сейчас?