С утробным рыком, собрав все свои силы и подкрепив их жгучим желанием оградить девицу, северский поднялся на ноги. Кинулся к ней, оттолкнул боком голову разъезда, и закрыл собой свою возлюбленную.

— Не бойся, всё будет хорошо, тебе ничего они не сделают, если признаюсь, — шепнул ей, и глаза свои светлые так прикрыл, словно успокаивает. — Клянитесь, что не тронете её! — выкрикнул, когда его попытались сдёрнуть с девицы.

— Брат убьёт тебя! — закричала половчанка, видя, как её возлюбленного оттащили и принялись ногами охаживать со всех сторон.

— Ты, сучий потрох, ещё и клятву требуешь! Ты за подстилку степнякам продался, гнида! — Борис со всего маха пнул северского.

— Брат кто? — не отступал от своего намерения голова разъезда.

Не дождавшись ответа, завалил её на живот, и придавил к земле, заступив коленом на спину. Перехватив горло степницы лишь единой рукой, а ему хватило и одной руки, чтоб сжать тонкую шею, не давая вздохнуть, процедил сквозь стиснутые зубы, склонившись к её уху. — Если не скажешь, кто твой брат, его будут бить пока не сдохнет.

Удерживая рукой её голову, он заставлял степницу смотреть в свете восходящей луны, которая явно запоздала и тусклым сиянием робко прогоняла чернильность тьмы, на избиения своего возлюбленного. Половчанка что-то мычала, обращаясь к северскому, а тот злобно рычал, осознавая всю свою немощь перед тремя дружинниками — двое держали его под связанные за спиной руки, а Борис бил крепко и размашисто, выбивая правду.

— Ты паскуда к половцам переметнулся, ещё в добавок эту погань в земли наши вёл, — прошипел он. Остановился, разминая сбитые костяшки. — Больно по нраву пришлась?! Не уж-то сладка так? А? Может мне тоже попробовать?

— Только посмей, — изловчился северский, одним движением вырвался из удерживающих его рук, но тут же был осажен на место. Борис, опешив от неожиданности и такой наглости, повалился навзничь и закубылявшись не сразу смог подняться.

– Ах ты, гнида северская, — прошипел Борис, доставая из-за голенища свой нож — над головой пленного блеснул клинок, но не обрушился. — Вадим, держи его, — прозвучало коротко и хладно.

Борис встал сзади, придавив ноги северского, не давая и шевельнуться, зажал его голову в локтевом хвате, что она оказалась в крепких тисках. Пленный хоть и сопротивлялся, но его силы были уже на исходе, и лишь мелко колебался, пытаясь увернуться. Дюжий полянин медленно поднёс нож к покатом лбу северского и также медленно провёл остриём по нему, испытывая невообразимое упоение, видя, как лицо того перекосилось от боли — пленный судорожно затрясся, лишь открыв рот в хриплом рыке. Из тонкой полосы на коже, следующей за остриём, засочилась рудица, заливая глаз и щёку. Нож шёл медленно, было слышно даже мерзкий скрежет булата по кости. Провалившись в глазницу, пропал в его глубине. Северский дёрнулся и взвыл. Где-то вдали отозвались волки.

— Ну, брат кто? — Борис спросил у обоих сразу. — Или мне выколоть и второй? Или… — кивнул в сторону девицы, обращаясь к северскому, который бессильно повис на руках Вадима и протяжно рычал. — Или отнять и у неё глаз?!

Стряхнув кровь с клинка, оглянулся на половчанку, наслаждаясь её видом. Злобно ухмыляясь, направился к ней ощущая себя хищным зверем, загнавшим трепещущую лань.

— Кыдан, — простонал северский, заливаясь кровью, глотая её и отплёвываясь ею. — Кыдан— её брат.

— Нет! — испуганно воскликнула та. — Брат убьёт тебя! — брыкалась, пытаясь скинуть с себя набольшого, но замолчала от оглушительной затрещины.

Все замерли. Только половчанка продолжала извиваться под головой разъезда, что-то жалобно вереща, да северский пытался посмотреть на неё единым глазом.

— Кыдан, — сквозь стон повторил северский.

— Он убьёт тебя! Зачем сказал?! — жалобно скулила половчанка.

— Кыдан много даст за неё, она ему единоутробная сестра. Он ею дорожит безмерно. Верни её, а меня хоть здесь порешайте — не жилец я, если ему отдашь.

Половчанка застыла, а из глаз, обращённых к возлюбленному, потекли слёзы, омывающие пыль с её щёк. Она судорожно дышала, не желая смириться с тем, что их побег мог так трагически закончиться, более не желая вернуться к брату, который засватал её Ясинь-хану из соседней курени.

— Прости, любимая. Так будет лучше, — на половецком наречии еле слышно прошептал тот, не в силах сдержать и своих кровавых слёз. — Забудь обо мне, Тулай.

— Нет, — отрицалась та. — Я не вернусь к брату, я лучше погибну с тобой.

Голова разъезда с долю времени поразмыслив, не спеша слезать с половчанки, сухо отрезал:

— С этим кончать, — и промедлив добавил, нависнув над изломанным отчаянием девичьим лицом. — А с сестрой Кыдана я сам разберусь, — он мерзко осклабился, разинув свой рот будто дикий зверь, брызжа слюной.

Нечеловеческий рёв, вырвавшись из груди северского, разорвал отступающую ночь в степи, когда его пинками сбросили в овраг. Следом за ним спрыгнул Борис, обнажая свой меч.

А Тулай шептала только его имя, такое странное не привычное для кыпчаков, но уже давно ставшее родным. Видела, как он пытался умолить своего убийцу, но отнюдь не о себе просил пощады. Он что-то оживлённо говорил, а его одноглазый взгляд был обращён на край оврага, туда, где над его возлюбленной творилось бесчестие. Он видел её безрезультатные попытки сопротивляться, видел как несколько раз полянин ударил её по нежной щеке своим кулаком, похожим на булаву, как разорвал её кафтан, обнажая её белую грудь, как он склонился над бездейственным телом. Её пронзительный крик заглушил шелест меча падающего на голову северского.