Вагабундова.

Ах, это интересно! Расскажите, что вам известно!

Тетя Женя.

Вот теперь... Поль! Блесни! Ты так чудно рассказывал. Поль! Ну же... Господин Куприков, Алеша, -- вот мой муж тоже...

Дядя Поль.

Извольте. Это случилось так. Слева, из-за угла, катилась карета "скорой помощи", справа же мчалась велосипедистка -- довольно толстая дама, в красном, насколько я мог заметить, берете.

Писатель.

Стоп. Вы лишаетесь слова. Следующий.

Вера.

Пойдем, дядя Поль, пойдем, мой хороший. Я дам тебе мармеладку.

Тетя Женя.

Не понимаю, в чем дело... Что-то в нем испортилось.

Куприков (Писателю).

Разрешите?

Писатель.

Слово предоставляется художнику Куприкову.

Любовь (мужу).

Я не знаю, почему нужно из всего этого делать какой-то кошмарный балаган. Почему ты привел этого репортера с блокнотом? Сейчас мама собирается читать. Пожалуйста, не будем больше говорить о Барбашине.

Трощейкин.

Что я могу... Оставь меня в покое. Я медленно умираю. (Гостям.) Который час? У кого-нибудь есть часы?

Все смотрят на часы.

Писатель.

Ровно пять. Мы вас слушаем, господин Куприков.

Куприков.

Я только что докладывал Алексею Максимовичу следующий факт. Передам теперь вкратце. Проходя сегодня в полтретьего через городской сад, а именно по аллее, которая кончается урной, я увидел Леонида Барбашина сидящим на зеленой скамье.

Писатель.

Да ну?

Куприков.

Он сидел неподвижно и о чем-то размышлял. Тень листвы красивыми пятнами лежала вокруг его желтых ботинок.

Писатель.

Хорошо... браво...

Куприков.

Меня он не видел, и я за ним наблюдал некоторое время из-за толстого древесного ствола, на котором кто-то вырезал -- уже, впрочем, потемневшие -инициалы. Он смотрел в землю и думал тяжелую думу. Потом изменил осанку и начал смотреть в сторону, на освещенный солнцем лужок. Через минут двадцать он встал и удалился. На пустую скамью упал первый желтый лист.

Писатель.

Сообщение важное и прекрасно изложенное. Кто-нибудь желает по этому поводу высказаться?

Куприков.

Из этого я заключил, что он замышляет недоброе дело, а потому обращаюсь снова к вам, Любовь Ивановна, и к тебе, дорогой Алеша, при свидетелях, с убедительной просьбой принять максимальные предосторожности.

Трощейкин.

Да! Но какие, какие?

Писатель.

"Зад, -- как сказал бы Шекспир, -- зад из зык вещан". (Репортеру.) А что вы имеете сказать, солнце мое?

Репортер.

Хотелось задать несколько вопросов мадам Трощейкиной. Можно?

Любовь.

Выпейте лучше стакан чаю. Или рюмку коньяку?

Репортер.

Покорнейше благодарю. Я хотел вас спросить, так, в общих чертах, что вы перечувствовали, когда узнали?

Писатель.

Бесполезно, дорогой, бесполезно. Она вам ничегошеньки не ответит. Молчит и жжет. Признаться, я до дрожи люблю таких женщин. Что же касается этого коньяка... словом, не советую.

Антонина Павловна.

Если позволите, я начну...

Писатель (репортеру).

У вас, между прочим, опять печатают всякую дешевку обо мне. Никакой повести из цыганской жизни я не задумал и задумать не мог бы. Стыдно.

Антонина Павловна.

Петр Николаевич, позволяете?

Писатель.

Просим. Внимание, господа.

Антонина Павловна.

"Первые лучи солнца...". Да, я забыла сказать, Петр Николаевич. Это из цикла моих "Озаренных Озер". Вы, может быть, читали... "Первые лучи солнца, играя и как будто резвясь, пробно пробежали хроматической гаммой по глади озера, перешли на клавиши камышей и замерли посреди темно-зеленой осоки. На этой осоке, поджав одно крыло, а другое...".

Входят Ревшин и Мешаев: румяный блондин с букетом таких же роз.

Ревшин.

Вот, Любовь Ивановна, это, кажется, последний. Устал... Дайте...

Любовь.

Шш!.. Садитесь, Осип Михеевич, мама читает сказку.

Мешаев.

Можно прервать чтение буквально на одну секунду? Дело в том, что я принес сенсационное известие.

Несколько голосов.

Что случилось? Говорите! Это интересно!

Мешаев.

Любовь Ивановна! Алексей Максимович! Вчера вечером. Вернулся. Из тюрьмы. Барбашин!