Денис сравнительно быстро осваивал тот или иной инструмент, трубил, подсвистывал, стучал по клавишам, умел заставить запеть струну, но приохотить его к занятиям не было никакой возможности. Единственное, что делал он с удовольствием, — пел в хоре. Он сохранил к нему пристрастие с той поры и впоследствии заставлял петь своих артистов. («Ничто так не ставит голоса, как хоровое пение», — говорил он часто.) Но вместе с тем оно рождало у него странное, до жути сладкое ощущение — некоего отказа от собственной личности. Моментами кажется, что от тебя отлетает твое «я» и ты переходишь в иное качество. Дениса это ощущение и притягивало и отталкивало, возможно, уже тогда он чувствовал, что его «дороженька» — совсем другая. Так или иначе, мечта тетки сделать из мальчика музыканта быстро явила свою беспочвенность. Тетка терзалась, переживала, матери было все равно.

Зато его отношения с природой были острей и многозначительней, чем у ровесников. То резкое чувство, которое приходит на закате жизни, сопутствуя близящемуся прощанию, та зоркость, которую придает неизбежное скорое расставание, пришли к Денису на удивление рано. Он понимал язык времен года, — и пробуждение земли, тот ликующий ее час, который зовут «весной света», голоса вернувшихся соек, жаворонков и зябликов и долгие июльские дни с их прочным оранжевым блистаньем, с прозрачным пологом над головой, с плывущими медленно облаками, похожими на снопы в поле, и милые знаки бабьего лета — погожий листопад, песнь скворца, пожелтевшие иглы лиственниц — самая грибная пора. А там и осень, кулики и грачи собираются в дальний полет за летом, на стерне хозяйничает воронье, только ели да сосны в хвое, осины голы, липки беззащитны, над желтой горчицей и красной гречихой гуляет ветер — зима уж близко.

Достаток семьи был скромней скромного. Денис, вообще говоря, и мечтать бы не мог провести длинное лето в деревне, — пионерские лагеря не в счет, там он жил свою смену среди себе подобных по привычному распорядку, — но у тетки его была свойственница, десятая вода на киселе, они и сами понять не могли, кем все-таки приходились друг другу. Звали ее Анной Михайловной, жила она в махонькой деревушке из нескольких дворов на крутом пригорке, почти отвесно стоявшем над Цоном, который, делая здесь петлю, приближался к поджидавшей Оке.

Это была разбитная женщина, она сама о себе говорила: где упану, там встану. Так оно и было. Муж ее пропал на войне, скорее всего погиб в окружении, с тех пор она жила одиноко и охотно привечала Дениса. То были его счастливые дни. Хорошо было, проснувшись на зорьке, смотреть на серебряное колечко реки, на пойменный лужок с ивняком, на дальние березовые рощицы, — чем ближе к осенней поре, тем больше напоминали они ему золотые веера-опахала. И хоть Михайловна охлаждала его: здесь жить — только любоваться, а работать — нужен вертолет, — что было истинной правдой, пригорок был на отшибе, — все равно душа Дениса томительно дрожала, когда он озирал эти словно подаренные ему места.

Как вдруг забывался он в эти минуты! Удивительная способность. Он и сам не мог ее объяснить, она, во всяком случае, была не по возрасту. Еще было рано накопить запас не только дум, но и чувств. Смерть отца хоть потрясла его, но известно, что детское горе отходчиво. Однако же эти погружения случались частенько. Однажды Михайловна, застав его в такой миг отрешенности, спросила, не заснул ли он. Денис смутился, точно его уличили в нехорошем поступке. Желая ободрить его, она сказала:

— А ты не тушуйся. Нет богаче земли, слаще сна, дороже жизни.

Эти слова он крепко запомнил. Вообще слушать ее было для него удовольствием. Рассказывая о ней, он над собой посмеивался:

— Да, как это ни банально звучит, а и у меня была Арина Родионовна. Жалко, что я не стал писателем. Я ведь сразу почувствовал, что говорит она вкусно.

Михайловна к нему привязалась. Это было совершенно естественно. Жила она одиноко, как, впрочем, и все остальные. Малолюдство по-своему их обстругало, гостевание не было в заводе — не принято было мозолить глаза. Чаще других захаживали колченогий Кузнецов и кругленькая крохотная соседка, тезка Михайловны, она была значительно старше, но все ее звали попросту Аннушкой. Михайловна объяснила это Денису тем, что Аннушка так и осталась в девушках. Сама Аннушка относилась к этой немаловажной подробности своей биографии вроде бы и легко и шутейно, даже посмеивалась над собой, однако же Михайловну считала удачницей за то, что та хоть и недолго, а побыла в бабах. Михайловна для вида отмахивалась:

— Эка радость — муж… одно названье что муж, только приладились друг к дружке, тут он и запропал, как не было.

— Не сам по себе, — назидательно говорил Кузнецов, — общее бедствие.

— А хоть и не сам, мне-то не легче, ведь только поняла, что к чему, — ворчала Михайловна.

Аннушка, не соглашаясь, качала головой и вздыхала с улыбкой:

— Все равно, милая, тебе счастье выпало…

— Чего ж ты от своего счастья-то отвернулась? — спрашивала Михайловна.

Это была известная история, но Аннушка любила о ней вспоминать. По слухам, к ней сватался один пришлый паренек, но она отказала ему, слишком показался велик.

— А я ему сказала: какой у нас с тобой замуж будет, какая семья? Я маненькая, а ты — вон какие стропила, что ж тебе весь век едва складываться?

Говоря это, Аннушка счастливо смеялась, а глаза ее светились.

— Ну и ошибку ты дала, — говорил Кузнецов. — Длинного мужика издаля видать.

— Уж что говорить-то, — усмехалась Михайловна. — Сразу видно, кто казак, а кто — с койки бряк.

Эти слова Кузнецов обыкновенно принимал на свой счет и обижался:

— Что ж ты причитала, когда замуж шла? Стал-быть, и тебе нечем хвалиться-то?