— … Это что касается нашего флота. Всего в вооружённых силах страны шесть стрелково-пехотных, два гвардейских полка, три артиллерийских, один егерьско-казачий полк, два танковых батальона, две роты…

— Опустим это. С составом войск республики мы ознакомились ещё в Петербурге, — прервал выступление Рокоссовский. — Доложите текущее положение дел.

— Снабжение войск удовлетворительное. Стрелково-пехотные войска укомплектованы стволами на восемьдесят процентов, также испытываем нехватку боеприпасов трёхдюймового калибра и запчастей для техники…

Жалобный тон министра взбесил Рокоссовского.

— Недоукомплектованы?! Двенадцать миллионов рублей было выделено военторгу для перевооружения наземной Миклухомаклайской армии в прошлом году.

— Почти всё ушло в морской и военно-воздушный флот, и…

— Я знаю, сколько ушло во флот. И догадываюсь, сколько осело в карманах у чиновников всех мастей. Впрочем, пусть этим занимается тайный сыск.

На некоторое время в воздухе повисла зловещая пауза.

— Есть какие-то происшествия за последние месяцы? Волнения, бунты, массовые переходы аборигенов через границу? — спросил князь, чтобы разрядить обстановку.

— Ваша светлость, в Западном уезде несколько месяцев назад обнаружен странный случай массовой истерии, — несмело ответил полковник, командующий внутренними войсками, и затем махнул рукой адъютанту у киноаппарата. — Механик!

Адъютант завозился, меняя слайды министра обороны на какую-то киноплёнку.

На кадрах замелькали мутные, пляшущие кадры деревушки: на расчищенной от леса площадке стоят длинные и высокие «мужские дома» на сваях, с соломенными крышами, украшенные черепами, неподалёку стоят тотемы. На переднем плане, около оператора, пара детей, заглядывающих в объектив камеры. Внезапно на заднем плане из леса появляется группа из пяти странно двигающихся мужчин — передвигают ноги, их руки вытянуты вперёд, а голова свисает на плечо. Пара мужчин хватает копья и направляется к ним, пытаясь заговорить с незнакомцами, но те набрасываются на воинов, жадно, по-звериному вгрызаясь в шею. Дети и женщины бегут врассыпную. Копьё одного из защитников пронзает нападавшего, но ему, похоже, это нипочём — его челюсти сжимаются на плече у жертвы. Навстречу сражению выходит одетый в множество бус шаман, он возносит руки к небу и что-то кричит, но внезапно на него набрасывается один из защитников, укушенный нападавшими. Число одержимых растёт, это становится похоже на болезнь. Оператор с камерой поднимается с места и бежит по тропинке, на миг останавливается и смотрит обратно — на последних кадрах видно, что истерзанные тела жителей деревни поднимаются и вместе начинают двигаться в сторону оператора.

— Оператор успел добежать до машины. Через пару часов в деревню был отправлена рота казаков, двое суток они зачищали местность, но многие из одержимых разбежались.

— Мне показалось, или… — спросил контр-адмирал императорского флота Исаакян.

— Они поднимались после того, как их убили? — спросил командующий внутренними войсками.

— Показалось, — нахмурившись, ответил за коллегу министр обороны. — Этого не может быть.

Рокоссовский слушал их и молчал. Он пока ещё не решил, как относиться к увиденному.

— Почему вы так уверены? — спросил контр-адмирал.

— Потому что… это противоречит здравому смыслу.

— Кто был оператором?

— Известный на острове кинолюбитель-антрополог, господин Хоффман.

— Вы доверяете любителю с немецкой фамилией? Неужели вы до сих пор не знакомы с достижениями киномонтажа? — подал голос ещё один офицер.

— Довольно! — прервал диспут князь. — Мы здесь собрались не для того, чтобы обсуждать случаи в лесу. При всём уважении к аборигенам — не их покой нам предстоит охранять. Город, посёлки, месторождения и дороги — вот что беспокоит нас больше всего. Три линкора и два транспортных судна под голландскими флагами прибыли трое суток назад в Порт-Нумбай. Он находится в шести часах плаванья от Порт-Алексея. В двух часах от границы. С прибытием нашей эскадры силы становятся примерно равны, пусть не численно, но по огневой мощи. Необходимо усилить патрулирование границы кавалерийскими частями и воздушным флотом. Перебросить пехотные полки в Западный уезд.

— Константин Ксаверьевич, но что делать с другими проявлениями этой, с позволения сказать, истерии? — спросил Исаакян. — Не может ли это помешать обороне и обеспечению тыла?

— Все возможные сражения будут проходить в прибрежной зоне и на берегу, где есть дороги и коммуникации.

Константин встал из-за стола.

— Позвольте откланяться, господа. На сегодня у меня ещё запланированы осмотр техники и совещания с составом эскадры.

Исаакян нагнал Рокоссовского у порога.

— Ваша светлость, — не унимался мрачный армянин. — Меня весьма настораживает увиденное. Не считаете ли вы необходимым произвести высадку на берег в указанном районе?..

— Не считаю. Предоставьте возможность казакам разобраться с дикарями.

Князь почувствовал, как отлегло на душе, когда он впервые за экспедицию употребил это бранное слово.

* * *

В первые пять дней князь осматривал танки, геликоптеры и другую технику в войсках протектората, съездил в двухдневную поездку по отдалённым казачьим частям на западной границе, потом началась рутина.

Уже через неделю стало ясно, что молниеносное нападение не входило в планы Голландии. По сообщениям разведки, один линкор и один транспортник отплыли из Порт-Нумбая на шестые сутки. Дни в Порт-Артуре стали похожи один на другой. Утреннее совещание в штабе, посещение и приём офицеров эскадры, полдня безделья и вечерний радиоканал с генштабом, с пробудившейся столицей. Пару раз князь отобедал в узком кругу членов правительства, говорили о разных пустяках — о погоде в столице, блюдах японской кухни, актрисах. Князь сознательно уходил от разговоров о мировой политике, и заметил, что премьер-министр также не поднимает больше никаких щепетильных вопросов, что внушало некое доверие.

Рокоссовский всё ждал известий от главнокомандующего о прекращении боевого дежурства, потому как чувствовал себя в этих дальних широтах в ссылке, но каждый вечер слышал: «Потерпи, Костя, надо подождать».

В начале второй недели, проснувшись рано утром после ночного кошмара, Рокоссовский понял, что осенняя петербургская хандра долетела до него через океаны. Снилась Маньчжурия, утонувшая в крови, после — что-то мрачное и страшное про жену и дочь. Проверив и поправив чемоданчик под подушкой, Рокоссовский сходил в соседний номер к адъютанту, попросив бумаги и чернил и сел писать письмо в Петербург.