Шрифт:
– Я тебя не виню, – продолжает он, к моему удивлению. – Тебе понадобилось доказательство, что я и раньше с кем-то спал. Что я всю жизнь тебе изменяю. Чтобы унизить меня принародно. Но зачем из всех людей на свете ты пошла именно к Ричардсону? Который и так висит у нас на хвосте.
Я снова замираю.
– Что значит «у нас»?
Марк не отвечает. Вместо ответа его голова склоняется еще ниже и падает на руки.
– Марк?
Он не смотрит на меня.
– Почему Ричардсон на хвосте «у нас»?
Молчание моего мужа становится зловещим. У меня вдруг холодеет сердце.
– Что мы сделали, Марк? Это как-то связано с Софией? – Тихая дрожь пробралась в мой голос. И вовсе не от гнева.
Марк снова вздыхает и опускает плечи, словно сдается. Ссутулившись, встает и идет к дверям. Но прежде чем уйти из кухни, оборачивается и говорит:
– Я плохой муж. Но я пытался защитить тебя от последствий твоих же поступков. Сначала Кэт. Потом София. Но инспектора удержать не получится. Я чувствую это нутром. Он отпустил меня сегодня утром, но скоро вернется.
Он исчезает в темном коридоре, который выходит во двор. Наверное, пошел к себе в кабинет. Факт: Марк поспешно ретируется в глубину сада всякий раз, когда наш разговор заходит в тупик. Этот феномен в последние годы проявляет себя регулярно, с увеличивающейся частотой. Но на этот раз тупик гораздо серьезнее. София Эйлинг мертва. И наш брак рухнул.
Но почему она умерла?
Неужели Марк только что пытался сказать, что мы причастны к ее смерти?
Я потратила не меньше четверти часа, снова и снова впечатывая в поисковик «София + Эйлинг». Но на экране дневника ничего не появляется. Вообще ничего. Я перепробовала разные варианты имени: Софиа, Софья, Софи и так далее. Мой дневник пуст.
Сначала Кэт. Потом София.
Что Марк хотел этим сказать?
Факт: Кэтрин Луизой Эванс звали мою несчастную деточку. Моего единственного ребенка. Которую у меня отобрал через три месяца после рождения страшный бич под названием «синдром внезапной смерти новорожденного». Однажды ранним вечером я нашла ее в кроватке, она была очень бледная, а дальше все растворяется в ужасном тумане. Так говорит мой дневник.
Факт: Марк в последнее время не упоминает о нашем ребенке. Она стала у нас в доме чем-то вроде табу. Если я завожу разговор, он предпочитает отвечать: «Я не хочу об этом говорить». Чтобы убедиться в точности этого факта, я набираю в поисковике айдая «Кэт + Марк», потом жму на иконку «Сортировать по дате, по убыванию».
Первой появляется запись от 21 октября 2012 года. Вот ее часть:
Спросила Марка за завтраком, не стоит ли нам попробовать родить ребенка. Мне, между прочим, скоро тридцать семь. Марк бросил на меня перепуганный взгляд, как будто я не в своем уме, раз завожу такой разговор. Чуть не уронил ложку в тарелку с хлопьями. Стараясь не показать, как неприятна мне такая реакция, я сказала, что смерть Кэт оставила в нашей жизни ужасную пустоту, которая с годами становится только глубже. Нам нужно попробовать заполнить ее другим ребенком. Маленьким существом, которое потребует заботы, ласки и любви.
Если мы родим другого ребенка, это будет ужасно и для тебя, и для него, сказал Марк. И я бы не хотел говорить о Кэт, добавил он, оставляя хлопья и выскакивая из кухни. Следующие два часа я провела в постели, чувствуя себя совсем разбитой после грубого ответа Марка. Но потом набрала в поисковике «синдром внезапной смерти новорожденного», и мне стало легче. Оказывается, ученые из Гейдельберга доказали существование генетической предрасположенности к СВСН. Если первый ребенок женщины скончался от этого синдрома, есть высокая вероятность, что второй умрет точно так же.
Наверное, Марк прав: это будет плохо и для меня, и для ребенка. Не зря же доктор Джонг как-то сказал, что моя депрессия обострилась со смертью Кэт. Смерти второго ребенка я не выдержу. Нужно оставить эти мысли. Но я все равно хочу ребенка, как бы иррационально это ни было.
Почему Марк сегодня вдруг вспомнил о Кэт? После того, как годами уклонялся от этой темы.
Сначала Кэт. Потом София.
Почему он поставил два этих имени так близко друг к другу?
Сначала Кэт. Потом София.
Я вижу между ними только одну связь. Обе мертвы. Может, их смерти как-то связаны?
Мысли по спирали возвращаются к тому, что в действительности случилось вчера. Я проснулась утром и прорыдала целый час, перед тем как выбраться из кровати. Марка нигде не видно; утро переходило в день, и я стала все больше волноваться. Я вытолкала себя из оранжереи и побрела по дорожке к его кабинету. Деревянная дверь была приоткрыта – я рывком ее распахнула. Марк лежал, растянувшись на диване: лицо перекошено во сне, тело выше пояса изогнуто под неудобным углом. Пальцы сжимают горлышко полупустой бутылки из-под виски.
– Марк, – позвала я, торопясь вытащить бутылку у него из руки.
У него дрогнули веки. Он застонал. Я поморщилась – изо рта несло перегаром.
– Просыпайся, Марк.
Он поморгал и открыл глаза. Они обведены красным, точно как у меня. Зрачки сузились и остановились на мне.
– Клэр…
– Что… что ты с ней потом сделал?
– Я… она… – Голос звучал хриплым треском.
– Как мне теперь с этим жить… – У меня задрожали руки, из глаз полились горячие слезы; Марк с трудом встал с дивана. – Как я могу…
– Слушай, Клэр, – сказал он; голос вдруг стал острым и твердым, как лезвие ножа, – ты сделала то, что я тебе сказал? Записала в дневник, что весь вчерашний вечер смотрела телевизор? И не выходила из дому?
– Но…
– Пожалуйста, ответь.
– Да, я так и написала.
– Хорошо, – сказал он. – Завтра станет легче. По крайней мере, тебе.
– Но как ты сможешь скрыть…
– Смогу. – Голос – как выстрел сквозь железо. – И я это сделаю.
– Ох, Марк…
– И никогда больше об этом не говори.