Полный цикл развития занимал от двух до трех недель – в зависимости от нюансов проведения процедуры «опыления». Сразу за «опылением» следовала стадия «цветения», которая уже во многом характеризовала успешность всего цикла. За трехдневным «цветением» – недельное «созревание», и, наконец, финальная фаза: сброс листьев и засыхание бутонов. Среди «садовников» эта стадия именовалась «дойкой», потому что именно в сброшенных листьях, а точнее, в их соках, как раз и содержались искомые вещества, ради которых и затевался весь сыр-бор. Конечным этапом цикла являлась пауза в несколько дней, в течение которой «поляна» «набиралась сил» и готовилась к новому циклу. Затем все повторялось.

Собранные листья доставляли в лаборатории станции, и что там с ними происходило после, знал очень ограниченный круг лиц. Антон в их число, разумеется, не входил. Продукты «дойки» регулярно переправлялись на Землю. Во всем, что касалось деятельности «Сада», ощущалась ее властная и контролирующая рука. За полтора года Антон бывал на «поляне» всего пару раз, а в лаборатории не попал вообще. Не имел допуска. Но он и не стремился туда любой ценой – все равно любое столкновение с биотехнологиями вызывало у него смертную тоску.

Пока катер набирал высоту, Антон принципиально не обращал внимания на «ком». Для Антона существовал особый ритуал: оставить в покое чертову работу, хотя бы на несколько минут забыть о ней, чтобы полюбоваться красотами материка. Он любил наблюдать за тем, как во время маневров автопилота снаружи меняется пейзаж, ему нравилось смотреть, как многоярусная громада Базы, напоминающая паука с короткими ногами, сверкая на солнце, уменьшается, а потом окончательно исчезает из виду в слое беспечных облаков. Едва облачный слой кончался, катер снова нырял, и тогда взору представала холмистая местность в причудливых, синеватых тонах. Такой цвет холмам придавали россыпи синих пород, выходящих на поверхность на протяжении многих десятков километров. Поразительно, что накануне «штормов» синие породы вдруг отливали зеленоватым цветом и блестели, что вносило в картину особый шик и привлекательность.

Когда катер набрал скорость и зеленоватые отблески внизу слились в сверкающие полоски, Антон посмотрел в небо.

Там, среди одиноких, потерянных облачков уже проскакивали «искры», и все видимое пространство незримо, но явно наливалось тяжестью. Климат менялся, это Антону было ясно без прогнозов. А ведь всего каких-нибудь полгода назад разве мог он, взглянув на небо, сказать, что надвигается «шторм»? Совсем сроднился я с тобой, подумал Антон и вдруг ощутил смутное беспокойство.

Что-то волновало его, но он не мог найти этому объяснения. Уставившись в иллюминатор под ногами, он пытался разобраться в причинах тревоги. И наконец понял: Аня. Волнение в душе было связано с ней… И с облетом зон их чертовой комиссией. С одной стороны, ничего необычного в этом мероприятии не было. Он сам десятки раз получал «штормовое» предупреждение, находясь за сотни километров от Базы…

Теоретически существовала вероятность внезапной активизации «шторма» или, не дай бог, перерастания его в катаклизм. Когда, находясь вдалеке от защиты, ты остаешься один на один с непредсказуемой стихией, но… Но это теоретически! На самом же деле ничего подобного на его памяти не происходило. Ни с ним, ни с кем-либо другим. Так почему же он так взволнован?

Потому, вдруг понял он, что я каким-то чутьем чую, что частые «штормы» в последние дни – это неспроста! Потому что «Второе Око» близко… а вот «Слезы» – это, как ни крути, а все же четыреста километров от Базы, это в два раза дальше, нежели тот же «Цветочный Сад»!.. Я переживаю, потому что Ая – это все-таки бочка с порохом, шкатулка с секретом… и играем мы по ее правилам, как бы нам ни хотелось иного, как бы мы ни придумывали собственные правила… В любой момент она может выкинуть новый каприз и растереть в порошок вчерашнюю былую уверенность в ней. Я беспокоюсь, потому что не хочу, чтобы с Аней что-нибудь случилось, пусть даже вероятность этого ничтожна, черт побери! Не хочу!..

Будто получив приказ, вдруг неистово замолотило сердце, и он схватился за «ком» на поясе. Сообщение от Ани уже мигало в углу экрана. Он торопливо нацепил видеоочки, включил трансляцию и прочитал сообщение.

«Очень, очень скучаю, – писала Аня. – Прилетай скорее. Так хочу тебя увидеть, если бы ты знал! Поговорить с тобой пока не могу, так как мы всем скопом бродим по „Второму Оку". Сначала сидели в информатории, теперь слоняемся по пустым и мрачным коридорам. Зачем они меня с собой взяли, спрашивается? Скукотища безумная… Потом Уэйн склоняет всех прогуляться на озеро. Уж что он там надеется найти – ума не приложу. Так не хочется, Антон! Мечтаю вернуться побыстрее и увидеть тебя. И услышать… И вообще использовать все органы чувств в отношении тебя!.. Когда ты приедешь, а? Пожалуйста, ответь, как только сможешь. Схожу с ума и люблю…»

Он тут же написал ответ, чувствуя, как его бросает в жар:

«Аня, милая, хорошая моя, все будет хорошо! Не волнуйся, прошу! Я закончу дела и вернусь. Хочу тебя увидеть и обнять побыстрее. Меня очень беспокоит „предштормовое" состояние в нашем районе. Пожалуйста, не задерживайтесь там долго. Лучше вернуться и слетать потом еще раз. Заклинаю, только не рискуйте! Поговори, пожалуйста, с Уэйном на сей счет. Прилечу на „Сад" – сразу свяжусь. Пока!»

Отправив сообщение, он с трудом заставил себя забыть о пейзажах и «штормах» и вспомнить о работе.

Первым делом нужно было заняться записью Мацуми. Весь оригинал записи с «имки» инженера-роботехника он слушать не стал, а сразу перешел к файлам с купюрами, которые обнаружил Карл. Купюры были снабжены его комментариями: «Женские голоса принадлежат сотрудникам лаборатории № 8/8 (в порядке появления): начальнику лаборатории Елене Капериной, старшей лаборантке Ирме Фаррет, дежурной лаборантке Наоко Сидзуки. Запись произведена с резервного инфомодуля, установленного в ААР центрального лабораторного зала. Время срабатывания регистратора: 03:18:22/15.02.15».