Она проснулась через три дня утром. В незашторенное окно било солнце. Она сразу позвонила тете, от которой конечно же утаила и свой отпуск, и свой отъезд (ведь о том, чтобы поехать в этот отпуск на дачку, не могло быть и речи, а старая, беспомощная без нее тетя, узнав, что дело-то шло не к к о н ь к у и даже не к приданому, а всего лишь к о б ы к н о в е н н о м у курорту, могла разобидеться на нее насмерть, и потому она собиралась написать ей уже с юга что-нибудь о горевшей путевке, — в общем, тогда, когда обижаться на нее стало бы все равно поздно). К счастью, тетя оказалась дома: как раз вчера вечером из-за сильного ветра вернулась с дачки, и, не давая тете опомниться, ничего не объясняя и не пускаясь в разговоры, сразу — с места в карьер — попросила одолжить ей ненадолго денег «для одного дела», а если у нее самой нет, то хотя бы и у соседей — «да, да, пока секрет!» — немного попросила, как раз столько, чтобы можно было скромно дожить оставшиеся отпускные дни, не появляясь в поликлинике. Затем, с аппетитом разгрызая засохшую булочку, которую обнаружила в ящике кухонного стола, она разыскала в шкафу свой старый выцветший ситцевый купальник, в котором в жаркие дни работала на проклятущем садовом участке, надела голубые брюки — к счастью, не уложила и их в дорогу! — старый свитер и плащ, сунула купальник и чистое вафельное полотенце в свою старую сумку и, несмотря на ветреную осеннюю погоду, отправилась на ближайший городской пляж.

Да, да! Она будет купаться и загорать, она будет ждать солнца, загорать и купаться каждый солнечный день! Да-да, она не пропустит ни одного солнечного дня! Дай только бог, чтобы солнечных осенних дней было в этом году побольше, — ей надо прийти на работу загорелой, веселой, окрепшей, чтобы сказать всем, что ее путешествие на юг было прекрасным!

Был солнечный, ясный, тихий, очень красивый осенний день. Над радужным лесом туго натянуто яркое голубое небо. Между золотыми пригорками сверкает голубая река. С реки слышны плеск воды, музыка вразнобой и громкие веселые голоса. По длинной березовой аллее, начинающейся от реки, стелется какое-то странное механическое стрекотание. От реки по аллее медленно идет женщина. Издали женщина выглядит девочкой, но вблизи становится видно, что ей около сорока. У женщины темные короткие волосы, худое, очень бледное, без косметики, поблескивающее от пота лицо. Под светлыми глазами дугами лежат тени. День жаркий. Но на женщине длинное, до щиколотки, разноцветное, модного покроя пальто из толстой материи с ворсом. Яркие крупные клетки пальто — желтые, красные, зеленые и оранжевые — красиво сочетаются с радугой осеннего леса. Пальто заметно велико женщине — из роскошного, широкого покроя его рукавов неожиданно не на месте выступают острые края худых плеч.

Женщина медленно идет по аллее.

Она скользит подошвами туфель по лоскутному одеялу из сухих листьев, укрывшему землю аллеи, сгребает листья носками туфель в пышные пестрые копны, медленно двигает их ногами перед собой, смотрит, как быстро копны растут, вслушивается в потрескивающее, легкое и чистое шуршание листьев, и опущенные углы ее большого рта дрожат в улыбке.

О чем думает она, улыбаясь так печально, так сокровенно?

Может быть, о том, кто, испугавшись фантазий ее желаний тогда, давно, оставил ее? Или о ребенке, которого тогда, давно, убила в себе как часть себя?

Или о том, кого не может теперь до утра удержать с ней в постели ее теряющее упругость тело?

С высоких сияющих берез медленно и беззвучно падает на женщину редкий золотой дождь.

— Стоп! — раздается из красных кустов, что в начале аллеи, у реки, громкий мужской голос.

Женщина сильно вздрагивает и останавливается.

Стрекотание по аллее оборвалось. С реки громче плеск воды, музыка вразнобой, смех и веселые голоса.

— Подите сюда, Щербицкая! — снова раздается из кустов громкий мужской голос.

Женщина в длинном разноцветном пальто стоит в аллее, не оборачиваясь к красным кустам, откуда слышались голоса. Потом она срывается с места и быстро бежит по аллее, в другую сторону от красных кустов.

— Ко мне, Щербицкая! — раздается из красных кустов громкий сердитый мужской голос.

— Щербицкая, вы не слышите? — тонко выкрикивает из кустов женщина.

Женщина в пальто быстро бежит по аллее, удаляясь от голосов. Но вот она останавливается, приседает возле пня в стороне аллеи, быстро шарит рукой по сухим разноцветным листьям вокруг пня, достает из-под листьев длинную начатую пачку дорогих сигарет и коробку спичек; сидя на корточках, торопливо закуривает, задвигает сигареты и спички опять в листья и быстро бежит по аллее, к красным кустам возле реки, откуда слышались голоса мужчины и женщины. На бегу она часто затягивается сигаретой. В красных кустах в начале аллеи стоит на треноге небольшая кинокамера. Возле кинокамеры три человека. Двое мужчин и женщина. Один из мужчин, невысокий, худой, седой, с морщинистым загорелым лицом, одетый по-молодому дешево и небрежно: выцветшая клетчатая рубашка навыпуск, выцветшие джинсы, сандалии на босу ногу, только что отошел от кинокамеры и теперь сидит на желтом пригорке у красных кустов и рассматривает у себя на ладони ползущего муравья.

Другой мужчина — в очках с черными большими стеклами — сидит возле кинокамеры на высоком складном стуле. Ему, должно быть, немного за тридцать, но он уже располнел, у него светлые с широкими проборами волосы, белые большие щеки, подрагивающие, когда мужчина движется, и блестящие губы, будто он только что поел сильно масленой каши. Одет он в дорогой костюм — брюки и куртку из тонкой светлой замши, и такого же цвета замшевые ботинки, в белую, очень чистую батистовую рубашку и в пестрый шелковый шарф вокруг шеи.

Под ним, рядом с длинными ножками-трубками его складного стула, взявшись рукой за одну из них, стоит молодая женщина.

У женщины пушистые голубые крашеные волосы, большие голубые, обведенные черным карандашом глаза на загорелом лице. У женщины длинные ноги, тонкая талия и высокая грудь. Все это она с любовной заботливостью подчеркнула одеждой — на ней узкие голубые брюки и голубая, облепившая ее кофта.

Женщина в длинном разноцветном пальто добежала до кустов и остановилась перед высоко сидящим на складном стуле мужчиной.

Она высоко подняла влажное от жары лицо и молча смотрит в нацеленные на нее сверху густо-черные, бликующие стекла; она часто дышит, при каждом вдохе затягивается сигаретой и с громким коротким шипением выдыхает дым неподвижными губами.

— Как вы ходите, Щербицкая? Вы срываете мне финал фильма! — кричит сидящий на стуле мужчина. — Вы забыли, что вас снимают?

Женщина отводит глаза от черных стекол на пылающие кусты и затягивается сигаретой так долго и сильно, что на щеках у нее продавливаются впадины, как на спустившем воздух резиновом мяче.