Король вернулся в свой кабинет отдохнуть и написать письмо. Его ненадолго прервал гонец из Венеции. Он встал, подошел к окну и положил руку на лоб: «Боже, у меня там засела одна мысль, и она меня порядком волнует», — и вернулся к жене. Там он встретил канцлера и обменялся с ним несколькими словами. Он еще задержался у королевы, нарочито балагурил и как будто находился в каком-то полусне. Поиграл с сыновьями, поговорил о пире, который будет дан в парадном зале Сите в честь королевы, и приказал Витри, капитану личной гвардии короля, поехать туда, чтобы ускорить приготовления. Тот запротестовал: если король собирается выезжать, то он, Витри, обязан сопровождать его: «Город сейчас полон несметным количеством иностранцев и приезжих». — «Полноте, — ответил ему король, — на самом деле вы хотите остаться здесь и полюбезничать с дамами. Вот уже пятьдесят лет я защищаю себя без капитана личной гвардии, обойдусь без него и на этот раз. Я хочу поговорить с господином Сюлли, иначе я не смогу заснуть». Однако он все еще не мог принять окончательного решения. «Душенька моя, так ехать мне или не ехать?» — повторял он. Наконец он решился и несколько раз поцеловал королеву. «Я только туда и обратно, не пройдет и часа, как я вернусь».

Он спустился во двор Лувра по винтовой лестнице, здороваясь со всеми, кого встречал на пути, отстранил жестом другого капитана гвардии, Пралена, который хотел его сопровождать, подошел к карете, снял плащ и остался в своей обычной одежде «из черного атласа». Поднявшись в тяжелую квадратную карету, он уселся на левую скамью, в глубине. Приглашенные сопровождать его поднялись вслед за ним, герцог д'Эпернон сел от него справа. Рядом с дверцами было два места спиной к улице. Лавардье и Роклор сели у дверцы со стороны герцога, Монбазон и Ла Форс у дверцы со стороны короля. На передней скамье напротив короля сели Лианкур и Мирбо. Было 15 ч. 45 мин. Король осведомился о дате, действительно ли сегодня 14-е?

Томившая его нерешительность угадывается по противоречивым указаниями, которые он давал относительно маршрута. Наконец, он сказал: «Поехали на кладбище Сент-Инносан!»

Несколько дворян верхом сопровождали королевскую карету, а кроме них, ливрейные лакеи, бежавшие у дверей, так как карета продвигалась медленно. Король обнял правой рукой герцога д'Эпернона и показал ему какое-то письмо. Он рассказал ему о планах д'Эскюра касательно переправы через Семуа, о них-то он и собирался поговорить с Сюлли. Проезд по улице Ла Ферроннри, которая начиналась от улицы Сент-Оноре, был очень узким из-за лавок, которые тянулись вдоль домов, стоящих вдоль кладбища Сент-Инносан. Карета въехала в этот узкий проход, почти касаясь межевых столбов одним боком, а другим — лавок. Король заметил в проезжающей рядом карете одного из своих старых товарищей Монтиньи, который был очевидцем покушения Жана Шателя. «Ваш слуга, Монтиньи, ваш слуга», — крикнул ему король.

При такой тесноте эскорт не мог оставаться у дверец кареты. Некоторые из лакеев зашли на кладбище, продвигаясь параллельно, другие побежали вперед, чтобы убрать с дороги две повозки, одну с сеном, другую с винными бочками. Один лакей задержался сзади, поправляя подвязку на чулке. Внезапно какой-то человек занял их место у дверцы. Это был свирепого вида гигант с темно-рыжей бородой, золотистыми волосами и запавшими глазами.

Этим утром он слушал мессу в Сен-Бенуа и после этого повсюду следовал за королем. Он был в монастыре фельянов, но появление там Цезаря Вандомского расстроило его планы. Тогда он стал у ворот Лувра, решив действовать, как только карета въедет под арку, но на том месте, где он рассчитывал увидеть короля, сидел д'Эпернон, и он побежал вслед за каретой.

Затор на улице Ла Ферроннри предоставил ему благоприятную возможность. Он поставил одну ногу на спицу заднего колеса, а другую — на придорожный столбик и внезапно появился в окошке дверцы. При нем был нож: тонкое лезвие с рукояткой из оленьего рога, он вытащил его левой рукой (он был левшой) и нанес королю удар между вторым и третьим ребром. От боли король непроизвольно поднял левую руку и опустил ее на плечо герцога Монбазона. Равальяк ударил еще раз, но ниже и глубже. Нож вошел по рукоятку между пятым и шестым ребром, пронзил левое легкое, перерезал полую вену и аорту. Третий удар пришелся по рукаву герцога Монбазона.

После второго удара Монбазон, который как и все остальные, ничего не понял, обратился к королю: «Что случилось, Сир?» — «Пустяки», — ответил король сначала отчетливо, а потом почти беззвучно. Ла Форс, единственный гугенот из сопровождавших, первым понял, в чем дело, и прокричал королю: «Сир, подумайте о Боге». Обмякший Равальяк продолжал стоять на колесе, с окровавленным ножом в руке. На него набросились. Камердинер короля де Сен-Мишель вырвал у него нож и хотел тут же пронзить его шпагой. Господин де Кюрсон ударил убийцу по лицу. Вмешался герцог д'Эпернон: «Не трогайте его, ответите головой». Несколько дворян поскакали вперед, чтобы предупредить о происшедшем, Лианкур — в Ратушу, Куртоме — в Арсенал. Последний натолкнулся на возбужденную группу людей, которые двигались ему навстречу с криками: «Бей, бей, пусть он сдохнет!» Им помешали расправиться с Равальяком, и они затерялись в толпе — любопытный эпизод, о которым вспомнят позже. Цареубийца был препоручен де Монтиньи, который отвел его в находившийся поблизости дворец герцога де Реца на улице Сент-Оноре. Ла Форс остался один в карете. Он набросил на короля свой плащ и попросил Кюрсона подняться в карету, чтобы поддерживать тело. В густеющую толпу крикнули, что король ранен, опустили занавески на дверцах и поспешно вернулись в Лувр.

Как только карета въехала во двор, «потребовали вина и хирурга, но уже не было необходимости ни в том, ни в другом», — напишет Пьер Маттье. Тело короля вынесли из кареты и стали поднимать на руках по лестнице, по которой он спустился полчаса назад. Генриха положили в маленьком кабинете королевы. Врач Пети обратился к умирающему с ободряющими словами, тот трижды открыл и закрыл глаза. Все было кончено. Вызвали канцлера. Королева в своих апартаментах, услыхав необычный шум, послала мадам де Монпансье узнать, в чем дело, и по ее виду поняла, что произошло нечто ужасное. «Мой сын», — крикнула она и бросилась в кабинет, где Прален горько сетовал, что не сумел защитить короля: «Мадам, теперь всем нам конец». Она упала к подножью кровати. Дофин перед этим, как и отец, отправился смотреть на приготовления к въезду королевы, но не успел покинуть пределы Лувра, как его догнал Витри и развернул карету. Когда мальчика подвели к кровати, он воскликнул: «Если бы я был там со шпагой, я бы убил негодяя». Но вечером за ужином он откровенно заявил: «Я не хочу быть королем Франции, пусть им будет мой брат, потому что я боюсь, что меня убьют, как моего отца»

В полночь с тела сняли одежду. Лицо короля стало восковым, грудь залита кровью, но черты были спокойны. Его одели в белый атласный камзол и положили на ложе в королевской опочивальне. На следующий день врачи произвели вскрытие и определили природу ранений, второе из которых было смертельным, и отметили отличное здоровье покойного: «Все другие части тела оказались целыми и здоровыми, тело было в отменном состоянии и очень красивого сложения». Внутренности поместили в вазу, которую 18 мая перенесли в Сен-Дени, а сердце в закрытой свинцовой урне поместили в серебряный ковчежец в форме сердца. Монбазон и 400 всадников отвезли его в коллеж де Ла Флеш, согласно обещанию, данному когда-то иезуитам.