И, подумав о Варваре Алексеевне добро, Корягин вдруг испытал острое желание задеть ее, обидеть. Наверное, его разозлила ее тупая, нерассуждающая преданность мужу, слепота к его пороку, впрочем, не меньше раздражали и смирение перед потерей, и неумение держать зло.

А правда ли, она не держит зла? Как-то не верится в подобное всепрощение. Люди, стоящие над толпой, исполнены безмерного себялюбия, чувства собственного превосходства и презрения ко всем, кто ниже их. Именно в силу этого они любят играть в чужие игры: смирение, всепрощение, милосердие, теша собственного беса. Чтобы все изумлялись: какая доброта, какая высота души, какое смирение... ах, Аннет, при чем тут?
– она же Варвара, ну, ладно: ах, Бабетта - воистину святая, она все простила этому извергу, облегчила его страдания, христианка, самаритянка, ее возьмут живьем на небо!..

– Знаете,- сказал Корягин,- вам бы лучше уйти.

– Я вам мешаю?.. Ах, простите, вам, наверное, надо по нужде. Вы не стесняйтесь, я работала в лазарете. Где ваша "утка"?.. Сейчас подам.

Она опустилась на колени и заглянула под койку.

– Не трудитесь,- сказал Корягин, злясь и веселясь.- Это не лазарет, здесь, "уток" не положено. Да мне и не надо.

– Но вы же ранены!
– сказала она с возмущением.- Я добьюсь, чтобы вас перевели в лазарет. Ее назойливость перестала развлекать.

– Я никуда не пойду. Какой еще лазарет? Меня не сегодня завтра повесят.

– Нет, нет!
– вскричала Варвара Алексеевна.- Вас помилуют. Кирилла не вернуть, зачем же отнимать еще одну жизнь? Такую молодую!
– По щекам ее катились слезы.- Ваше раскаяние умилостивит тех, кто может карать и миловать.

– Кто вам сказал, что я раскаиваюсь? Да я бы, не думая, повторил все сначала. Мне не нужно помилование, я не приму его. Каждому свое.

– За что вы так не любите бедного Кирилла?
– удивилась она.- Он же милый...

– Возможно, для вас. И то сомневаюсь. Спросите повешенных, спросите гниющих в тюрьмах, спросите замордованных солдат...

– Солдаты его любили!
– не выдержала Варвара Алексеевна.

– Охотно на водку давал?.. Отец-командир!.. Гнал на верную смерть, для него человеческая жизнь - тьфу! Жестокий, хладнокровный, безжалостный тиран!..- Он чуть не плюнул, разозленный словом "тиран", невесть с чего сунувшимся на язык.

Варвара Алексеевна смотрела на него с доброй, сочувственной улыбкой.

– Как все это непохоже на Кирилла! Вы бы посмотрели на него в семейном кругу, среди друзей, на дружеских попойках с однополчанами...

– А вы бы посмотрели, как он подмахивает смертные приговоры.

– Вы что-то путаете,- сказала она тихо.- Приговоры - дело суда, при чем тут мой покойный муж? А на войне я его видела, была с ним под Плевной. Он подымал роты в атаку и шел первым на турецкий огонь. А ведь он был командующий. Самый бесстрашный человек в армии. Может, он и не берег солдат, как другие,- она улыбнулась,- застенчивые командиры, но и себя не берег. У него было восемь ран на теле, больше, наверное, чем у всех остальных генералов его ранга, вместе взятых. Я не хочу оправдывать Кирилла, да он в этом и не нуждается. Он все искупил своей смертью. Он был администратор старой школы - прямолинейный, жесткий, не отступающий от цели, от того, что считал правильным. Но он был честен и справедлив. Он ничего не выгадывал для себя: ни славы, ни почестей, ни богатства, ему все было дано от рождения. Он служил России... так, как понимал.

– Плохо понимал!
– крикнул Корягин.- Такие, как он, замордовали страну, превратили в рабов прекрасный, умный, талантливый народ. Всех надо истребить, до одного!..

– Ну, ну!
– сказала Варвара Алексеевна таким тоном, будто призвала к порядку расшалившегося мальчугана.- Успокойтесь. Возможно, я чего-то не понимаю, не знаю. Я же не политик, не государственный деятель и, к сожалению, не народ. Мне нельзя об этом судить. Но я женщина, мать, жена... была, любила отца моих детей. Он был такой добрый и терпеливый со мной. Я не хватаю звезд с небес, часто говорю глупости, он никогда не сердился, ни разу не повысил голос, не позволил нетерпеливого жеста...

– Был виноват перед вами, вот и не рыпался.

Корягин тут же пожалел о своих словах. Он не понимал, как это вырвалось. Он ударил наотмашь, в грудь - за что?.. "Плебей,- сказал он себе,- мстительный плебей..." Конечно, она полезла не в свое дело, ему не нужны ни ее заботы, ни заступничество, ни ханжеское нытье. А если начистоту, то это подлость, вельможное хамство - врываться без спроса к смертнику. Она думает, что им позволено лезть с ногами в чужую душу. И небось еще ждет благодарности. Накось, выкуси!

Он едва не показал ей кукиш.

– Кирилл Михайлович ни в чем не виноват передо мной,- сказала она, чуть поджав губы, и впервые в ее кротком голосе звучали строгие нотки.

Надо было остановиться, что это за дешевая игра у гробового входа? Но, видать, человек живет до последнего выдоха всем, что в нем есть: крупным и малым, хорошим и дурным, высоким и низким, добрым и злым. Во всяком случае, Корягин не мог замолчать, как себе ни приказывал.

– Меня это не касается,- сказал грубо.- Но репутация у вашего мужа была аховая.