Но пес уже совсем состарился, и она начала чувствовать себя виноватой, что тащит его за собой, хотя он и не жаловался. А когда пришло время его отпустить, поняла, что негде даже оставить прах. Поэтому меньше года назад она вернулась в Калифорнию, купила маленькую хижину, поставила урну на каминную полку и положила на нее ошейник. Она приспособила хижину для жилья, но не больше, потому что не заслуживала большего. Когда-то у нее хорошо получалась керамика, выучил приятель по колледжу, так что она нашла на «Крэйгслисте» [2] гончарный круг и снова начала делать посуду.

И началось исцеление.

— Надеюсь, вы приехали не для того, чтобы критиковать мой выбор, — сказала она.

— Нет, но это радикальный шаг.

Озабоченное выражение его лица напомнило ей мать.

— Теперь я стала собой, — ответила она. — Творчество лечит. Попробуйте. У вас высокострессовая профессия. Гончарное дело как медитация, успокаивает.

— Это, пожалуй, не мое.

— Каждому стоит попробовать создавать что-то.

— Полагаю, последнее, что я сделал, это… — Он осекся, явно передумав, и сказал: —…такая штука из макарон, еще в школе.

Интересно, что он собирался сказать сначала.

— Очень жаль. Но, как я понимаю, вы приехали сюда из Сан-Бернардино не затем, чтобы поговорить о ремеслах.

Уперев руки в бедра, она добавила:

— Я вас слушаю.

— Давайте присядем.

«Присядем». Добра это не предвещало.

Отец умер, решила она.

Как долго она ждала этого дня, а теперь, как ни странно, подступили слезы. Она никогда не ездила на свидания с ним в тюрьму. Просто не могла. Насколько она знала, мать побывала там всего пару раз. А теперь, если он и вправду умер, испытывала вину за то, что не навестила его. Ну не глупо ли?

Солнце садилось, поэтому она раздвинула шторы, и они уселись за кухонный стол. Дэниел мучительно подбирал слова.

— Он умер, — сказала она.

— Вовсе нет, жив-здоров.

Облегчение и разочарование пришли одновременно. До Сан-Квентина восемь часов езды, даже больше, когда дороги забиты, но все равно слишком близко. Могла ли сама эта близость втянуть ее обратно, в гибельную орбиту?

— Интересно, — спокойно ответила она и замерла. Ни дергающихся коленей, ни сжимающихся кулаков. Она не вцепилась в ткань джинсов, не заморгала, не вздернула брови.

— Пять дней назад он связался со мной и предложил показать, где зарыты тела.

Многообещающе, но отец говорил такое и прежде.

— Превосходная новость. Семьи жертв имеют право знать. — Она взглянула на полки с керамикой и внезапно ощутила то же, что Дэниел, — неуместность. Керамика, сам этот дом, древний грузовик снаружи, готовый отправиться куда-то не знаю куда. Это место, ее одежда, все теперь казалось чужеродным, принадлежащим кому-то другому, сильному и сосредоточенному.

— Спасибо, что известили.

Пусть уйдет. Ей надо побыть одной. Она прерывисто вздохнула и кивнула, чтобы успокоить его — все в порядке, — но и кивок вышел неуверенным. Пожалуй, ей не удалось его обмануть.

— Отлично. Очень хорошо, — добавила она. Скорее всего, он приехал из чистой любезности, пока она не узнала обо всем откуда-то еще.

— Я расскажу маме.

— Это не все, — сказал он.

Да что же еще может быть?

— Он выставил одно условие.

Дэниел посмотрел на свои руки и снова поднял глаза. У его брови виднелся маленький круглый шрам. Ветрянка? Рубец от пирсинга? Пирсинг.

— Он не покажет могилы, если вы не поедете с нами.

Мозг Рени словно выключился, взгляд заметался по предметам, ища что-то, чтобы отвлечься от боли в груди. Ярко-желтое пятно на картине в углу, стакан, из которого пил гость. Ей надо избавиться от них. Они будут всегда напоминать ей об этом мгновении.

— Я не могу. — Она не видела отца с того дня, когда его увели в наручниках, а он звал ее «детка», пока копы тащили его прочь. Тридцать лет. Вот сколько прошло. — Это невозможно.

— Я знал, что вы так ответите. — Тон его был мягким. Он говорит тем же голосом, допрашивая преступников? Отлично, самый походящий тон. — Я понимаю.

Ее часто спрашивали, каково это — быть дочерью серийного убийцы. Она не винила никого за любопытство. Иногда, чтобы остановить дальнейшие расспросы, отвечала, что ужасно. Одним-единственным словом. Иногда, в великодушном настроении, или когда хотелось поделиться своими чувствами или даже раскрыть кому-нибудь душу, чтобы не нести эту ношу в одиночку, выдавалась краткая версия правды. Приходилось быть краткой, потому что не существовало слов, которые могли бы передать эту рану, болезненную пустоту, оставленную преступлениями отца в ее душе. Оставалось лишь отщипнуть кусочек от многослойного пирога правды. Иногда она предлагала любопытствующим вообразить себе самое дорогое на свете, источник покоя и любви, и вывернуть его наизнанку. Ласковые руки превращаются в лапы чудовища. Губы, читавшие вам на ночь и целовавшие перед сном, оборачиваются лживой пастью, темной пещерой, где ползают трупные мухи.