За такой тон в обращении к Рэлле Тальконы по правилам безопасности следовало бы сразу стрелять. Бернет, смущенный и растерянный, топтался сзади, не зная, что же ему делать.

— Кадав настолько плохо себя чувствует? — забеспокоилась Надежда.

— Он не сможет больше работать! Это Вы, Вы!.. Он бы не лежал сейчас в таком виде, если бы Вы не приказали ему бросить Школу!

— Но я не знала! Праки Граси, я, честно, ничего не знала до сегодняшнего вечера. Я тогда была не в том состоянии, чтобы хоть что-то помнить. — Надежда торопливо оправдывалась, словно школьница перед строгой учительницей. Обескураженная враждебным приемом, она плохо соображала, как продолжить трудный разговор.

— Он отказался от операции, наотрез. И врач сказал, что он… он… у него уже заражение крови началось… — женщина захлебнулась в рыданиях и, запоздало сообразив, КАК она разговаривала с Рэллой Тальконы, рухнула ей в ноги прямо в дверях.

— Праки Граси, — Альгида попыталась поднять женщину — может быть, Вы все-таки пропустите нас в квартиру?

Кадав лежал на единственной в доме кровати до подмышек укрытый лоскутным одеялом. Руки поверх одеяла вытянутые вдоль туловища — два бесформенных желто-зеленых свертка, положенные на пленку. А от повязки вверх, уже далеко за локти, расплывалась сизо-багровая опухоль. И запах стоял в комнате, сладковатый, тяжелый, резкий, заставляющий поначалу невольно задерживать дыхание.

Похоже, что он спал или был без сознания: глубоко запавшие глаза закрыты, губы запекшиеся, в кровяных трещинках.

Надежда подтянула табурет и села возле кровати, грустно смотря в лицо своего телохранителя. Видимо, почувствовав взгляд, он открыл мутные глаза, медленно обвел всех присутствующих и прошептал:

— Рэлла Надежда! Какой хороший сон! Наконец-то Вы мне приснились! — И забеспокоился, заметался, — Ведь это же Вы? Скажите, пожалуйста, что это на самом деле Вы?

— Ну, конечно же, я. Кому еще быть. Лежи, давай, спокойно и не дергайся.

— Как хорошо!.. Я бы никогда не сказал вам во дворце… А здесь, во сне, можно. Я люблю Вас, Рэлла Надежда.

Надежда положила ладонь ему на лоб.

— Успокойся. Все хорошо.

— Хорошо, — тихим шелестящим эхом повторил Кадав, — у Вас рука прохладная… — и попросил, умоляя: Поцелуйте меня, пожалуйста. По-настоящему. И тогда уж умирать можно спокойно.

Надежда усмехнулась одними губами, пригрозила за спиной кулаком Бернету, отчаянно пытавшемуся привлечь внимание друга.

— Так уж сразу и умирать? Подожди пока. Не все сразу. — Дотянулась, и, взяв его лицо в свои ладони, длинным нежным поцелуем закрыла жесткие соленые губы. — А вот теперь все действительно будет хорошо, — шептала она, почти касаясь губами его щеки. — Ты чувствуешь, как жар уходит? Навсегда уходит. И боль уходит.

И, ненадолго задержав, переместила ладонь ему на глаза, заставляя опустить веки. — Спи. До-олго спи. И выздоравливай. Спи.

И, наконец, обернулась к очумевшему Бернету.

— Сними с него повязки. — И уже Альгиде, как всегда в сильном волнении закрывшей пальцами рот. — А ты иди пока. На кухню или еще куда… Посиди и помолчи. Тут, судя по всему, зрелище не для слабонервных. А отвлекаться на твои обмороки мне некогда.

И пока Бернет осторожно разматывал влажную от лекарств и гнойной сукровицы марлю, сползающую вместе с клочьями мертвых тканей, Надежда внимательно изучала содержимое аптечки:

— Так. Анальгетик еще есть, хоть и маловато. Антибиотика шесть капсул. Тоже немного. Регенератор есть. Стимулятора три инъектора. Хорошо. — И сразу же, задрав левый рукав, вколола себе стимулятор. Бернет, тем временем, давясь непрошенной тошнотой, заканчивал снимать повязку со второй руки друга.

Надежда глянула во что превратились кисти Кадава, ужаснулась, пару секунд подумала. И решительно положила обе ладони выше локтя правой руки мирно спящего телохранителя. Медленно, очень медленно, не мигая, повела руки вниз, к кисти. После ее прикосновений зловещий багрянец уступал место нормальному цвету кожи, а ее руки постепенно коснулись изувеченной кисти. Одна со стороны ладони, другая сверху. Она замерла так надолго, еле заметно перемещаясь к пальцам и, наконец, отпустила, откидываясь назад.

— Ну, вот. Теперь хоть на что-то похоже.

Бернет глянул и не поверил своим глазам. Кисть была вполне нормальной. Только кожица неестественно тоненькая — морщинистой розовой пленочкой. И никаких следов страшного ожога: ни гноя, ни сукровицы, ни висящих клочьями, омертвелых тканей.

— Обработай регенератором. Там еще мазь есть, в синем тюбике, смягчающая. Толще намазывай, не жалей, чтоб кожа не потрескалась. И перевяжи.

Бернет отвлекся, выполняя приказ, и не успел ничего сделать, как она сделала себе вторую инъекцию стимулятора.

— Рэлла Надежда! — умоляюще воскликнул Бернет. — Зачем?! Нельзя же!

— Молчи! Я знаю что делаю! Иначе, я не справлюсь. Слишком сложно для меня. Был бы еще свежий ожог, куда бы ни шло, а так…

Подождала, закрыв глаза, немного, чтоб почувствовать начало действия препарата и принялась за вторую руку. Сейчас дело продвигалось еще медленнее. Бернет закончил перевязку и ждал свою Праки. Она сидела, зажмурившись до дрожащих слезинок в уголках глаз, напряженно оскалив зубы, основательно прикусившие нижнюю губу. И спустилась уже на пальцы, когда вдруг ткнулась вперед, лицом на грудь Кадаву.