— Фостера? Пластического хирурга? Несчастный случай, ничего больше.

— Ну да, точно. А твоя мать была замужем за твоим отцом.

Последовала пауза.

— Хорнер, если ты позвонил, чтобы отпускать грязные шуточки, учти, мне не смешно.

— Ладно, мудрец ты наш. Если смерть Шалтая-Болтая и доктора Фостера — чистая случайность, скажи мне только одно: кто убил Робина Красношейку?

Меня никто и никогда не обвинял в избытке воображения, но сейчас я готов был прозакладывать голову, потому что буквально слышал, как он ухмыляется в телефон.

— Ты, Хорнер. И я готов спорить на свой жетон, что так оно и есть.

В трубке запиликали короткие гудки.

Мой офис показался холодным и одиноким, поэтому я побрел в бар «У Джо» в поисках общества и выпивки.

Сорок семь сорок. Мертвый доктор. Жирняк. Робин Красношейка. Дьявол, да в этом деле дыр больше, чем в швейцарском сыре, и больше свободных концов, чем в рваном вязаном жилете. И каким образом сюда вписывается аппетитная мисс Болтай? Джек и Джилл — прекрасная из нас вышла команда. Когда все это кончится, может, нам удастся отправиться в уютный уголок Луи на холме, где никого не интересует, имеется у тебя брачное свидетельство или нет. Как называется это местечко? «Ведерко воды», вот как!

— Эй, Джо, — окликнул я бармена.

— Что угодно, мистер Хорнер?

Джо протирал стакан тряпкой, видавшей и лучшие дни. Только тогда она именовалась рубашкой.

— Ты когда-нибудь видел сестру Жирняка?

Джо задумчиво поскреб щеку.

— Не могу сказать… а у него была сестра? Эй, да у Жирняка не было никаких сестер.

— Уверен?

— Еще бы! Вот как раз в тот день, когда моя сестра родила первенца… я тогда сказал Жирняку, что стал дядей. А он только посмотрел на меня и вздохнул: «А вот мне, Джо, дядей не бывать. Ни сестер, ни братьев. Один я, как перст, и родни никакой».

Но если таинственная мисс Болтай не его сестра, кто же она тогда?!

— Скажи-ка, Джо, ты никогда не видел его с дамой, роста примерно такого, и формы у нее… — Я изобразил руками пару парабол.

— В жизни не встречал его ни с какими дамами, — покачал головой Джо. — Недавно он вроде бы закорешился с каким-то лекарем, но единственное, что у него было на уме — дурацкие психованные птицы и животные.

Я осушил стаканчик. Спиртное едва не сожгло мне небо. Напрочь.

— Животные? Я думал, он все это забросил.

— Нет: Пару недель назад явился сюда с целой стаей сорок, которых учил петь: «Ну разве это блюдо недостойно предстать пред Ммм, предстать пред Ммм?»

— Ммм Ммм?

— Да. Понятия не имею, кто это.

Я отставил стакан. Несколько капель огненной жидкости упало на стойку, с которой мгновенно полез лак.

— Спасибо, Джо. Ты очень помог мне, — поблагодарил я, вручив ему десятку. — Это за ценную информацию. Только не трать все сразу.

В моей профессии именно такие вот шуточки помогают вам сохранить рассудок.

Еще один контакт — и все будет ясно. Я нашел телефон-автомат и набрал номер.

— Буфет Старой Матушки Хаббард.

— Это Хорнер, ма.

— Джек? С тобой опасно говорить.

— Ради старых времен, милая. Ты у меня в долгу, помнишь?

Как-то двое жалких, никудышных мошенников обчистили Буфет до последней крошки. Я выследил их и вернул пироги и суп.

— …Так и быть, но мне это не нравится.

— Ты знаешь все, что творится на фронте жратвы, ма. В чем смысл пирога с сорока семью сороками?

Матушка тихо и длинно присвистнула.

— Ты в самом деле не знаешь?

— Стал бы я спрашивать!

— Тебе не мешает почаще читать дворцовую хронику, лапочка. Совсем отстал от жизни.

— Ну же, ма, давай выкладывай!

— Случилось так, что несколько недель назад королю поднесли особенное блюдо… Джек! Ты еще здесь?

— Я все еще здесь, — тихо ответил я. Многое неожиданно прояснилось и приобрело новый смысл. Я положил трубку.

Похоже, что Малыш Джек Хорнер все-таки слизал сливу с этого пирога.

Шел дождь — упорный, непрерывный, холодный.

Я вызвал такси.

Четверть часа спустя из темноты вынырнула машина.

— Вы опоздали.

— Жалуйтесь в туристический совет.

Я уселся на заднее сиденье, открыл окно и закурил.

Вот так я отправился с визитом к даме.

Дверь в личные апартаменты дворца была закрыта. В эти помещения обычной публике доступа нет. Но я никогда не принадлежал к публике, и какой-то жалкий замочек не послужил препятствием. Дверь, ведущая в покои Ее Величества, была отперта, так что я постучал и сразу вошел.