На Хенингской Окружной он свернет в «Звезду волхвов».

Харчевня покажется ему брошенной и одинокой, как ребенок, потерявший няньку в базарной толчее. Впрочем, утром понедельника здесь всегда так. Бывший молодой Пьеркин — а теперь, после смерти хворого батюшки, очередной Старина Пьеркин — поднесет кружку легкого пива. Вдыхая запах солода и хмеля, Сьлядек будет долго смотреть на раздобревшего хозяина, на его руки, больше напоминающие окорока, на монументальное брюхо, украшенное фартуком, и от этого ходячего праздника жизни, от усмешки румяного, приветливого толстуна душа станет чистой, словно простыня у опытной прачки. Дальше взгляд лютниста скользнет по двору, где у колодца верхом на хворостинах носились двое голопузых ребятишек, мимоходом огладит зад Кристы, бывший предмет вожделений Пьеркина, теперь же — священный холм в честь богини Чадородия. У коновязи в это время отвязывал чалую кобылу гость, покидая харчевню после ночлега.

Петер глянет и на гостя, но внимательно рассмотреть не успеет.

Маленький человек, искоса сощурясь в адрес Сьлядека, вдруг махнет в седло и, теряя шляпу, ускачет прочь по Окружной — словно средь бела дня встретил призрака. Седеющий хохолок спляшет над макушкой беглеца «Кочевряку», кобыла свернет за поворот, а солнце вприсядку запутается меж столбов пыли.

— Часто наезжает? — спросит Петер у хозяина, имея в виду ускакавшего Юргена Маахлиба.

— Нет, — ответит Пьеркин, равнодушный к интересу случайного прохожего, но всегда готовый почесать язык о чужой оселок. — Раз-два в год. Бывает, что реже.

— По делам?

— Ага. Закупки, сделки всякие. Явится, договорится — и поминай, как звали. Говорит, дом у него в каком-то Гульденберге. Знатный, мол, дом: два этажа, флигель. Врет, должно быть. Или не врет. Мне-то что, мое дело — сторона…

— Нашел, значит. Нашел…

Хозяин «Звезды волхвов» обернется к лютнисту, нахмурит брови, вспоминая что-то свое, давнее, хмыкнет, но промолчит. Лишь качнет курчавой головой, где проседь недавно свила гнездо, и тайная, озорная лихость сверкнет под бровями, словно память сбросила с загривка дюжину лет.

— Выходит, соврала цыганка? — весело спросит Петер, отхлебнув пива.

— Выходит, что так.

Тогда Петер Сьлядек кивнет на ребятишек:

— Твои?

— Не-а, — пожмет грузными плечами Пьеркин, раньше молодой, а теперь Старина.

— Чьи тогда?

— Ее, — толстая рука укажет на Кристу, а потом ткнет в сторону, за поворот дороги. — И его. Юргеновы мальцы. Что смотришь? Муж он Кристин. Пьянствовал, потом сбежал, потом вернулся, через восемь месяцев, а супружница его родами померла. И младенчик задохся. Погоревал вдовец, поплакал, а там к родителю моему подкатился. Родитель мой, царство ему небесное, жадный был — страсть! Деньги взял, девку отдал. Повенчались, честь по чести, простыню с первой кровью народу показали… Тут Юрген возьми и уберись восвояси. С тех пор наезжает: детей делать.

— А что ж к себе не забирает? В дом с флигелем?

— Дурит, наверное. Или не хочет. Говорит: желаю, чтоб мои детишки здесь рождались. Только не фартит ему: как дитё родится, так к вечеру помирает. Криста уж рожать замаялась. Только эти вот и живы, пострелята…

Петер еще раз повернется к детям. Толстенькие, задастые. Голые животы оттопырены, торчат пупами. Близнецы. С возрастом, несомненно, раздобреют вконец: руки сделаются окороками, брюхо гордо выпятится вперед, подставкой для третьего подбородка. Курчавые оба: на таких ягнятках хохолка не завить.

Хорошие детки.

— Чего уставился? — беззлобно хмыкнет Старина Пьеркин. — Сглаз кладешь?

— У меня глаз добрый.

— У всех у вас добрый. Ходите, пялитесь… Только и думаете, как к чужой бабе под бочок!..

Пьеркин смачно расхохочется, всколыхнув большое, сильное, налитое соками тело. Словно углядел в своем упреке нечто смешное до одури. Хлопнет собеседника по спине: не бери, мол, в голову, шутки шучу! Тогда Сьлядек еще раз глянет за поворот, где скрылся всадник. И солнце, золотая серьга, качнется маятником в ухе неба: тик-так.

— Выходит, не соврала цыганка? — задумчиво спросит он.

— Выходит, что нет, — ответит хозяин, ухмыляясь. — Ушел, отпели, и памяти не осталось. Разве ж это память? — одна насмешка.

И закричит на Кристу:

— Эй, раззява! Гони парней от колодца: утопнут, не дай Бог…

Том Холт

СПАСТИСЬ ОТ МЕДВЕДЕЙ

Журнал капитана исследовательского космолета «Заратустра». Задача — разведка глубокого космоса. В данный момент местонахождение неизвестно.

Слейд умолк и оглянулся через плечо. Далеко позади него в бухте космолет уже почти полностью скрылся под водой, виднелось только окутанное клубящимся паром машинное отделение. Он вдруг вспомнил, как воздействует морская вода на распределительную коробку нейтронноимпульсного реактора, и укрылся за ближайшей скалой.

Вовремя. Земля затряслась, как захохотавшее желе, больше половины содержимого бухты взлетело в воздух, на миг замерло — и тут же обрушилось вниз, будто всесокрушающий ливень, промочив Слейда до костей. Впрочем, это он перенес достаточно стойко, но мысль, что космолет исчез навсегда, настолько ошеломила его, что Слейд зашатался и шлепнулся на медузу неизвестной разновидности.