Появилась еще одна скорбящая. Марго с обритой головой стоит среди миньяна, щеголяя грязной желтой звездой на свитере. Все взгляды устремлены на предаваемый земле гроб, и только она неотрывно смотрит на Анну.

Вернувшись домой, Анна окунает руки в сосуд с водой, стоящий у двери, словно так она действительно могла очиститься от смерти. Дасса приготовила еду и выставила ее на стол, застеленный снежно-белой скатертью. Поминальная трапеза. Но у Анны нет аппетита. Она сидит с сигаретой на честерфилдском диване. И слышит, как скрипит кожаная обивка, когда рядом с ней кто-то усаживается. Это раввин. Его зовут Соуза. На нем черный саржевый костюм. Когда он снял шляпу, под ней оказалась черная атласная ермолка. Раввин молод, ему тридцать с небольшим, худое лицо спокойно. Анна ловит взгляд Дассы, когда та подносит тарелку с холишкес одному из мужчин, которые несли гроб.

— Мне очень жаль, рабби! — твердо говорит Анна.

Раввин вопросительно поднимает брови.

— Извините, жаль чего?

— Мне очень жаль, но со мной вы только потеряете время.

Раввин пожимает плечами.

— Спасибо, что предупредили меня, Анна. Но я не понимаю, что вы хотите этим сказать.

— Моя мачеха привыкла настаивать на своем. А вы считаете, что оказываете ей услугу.

— Вы уверены?

— Мне не нужно, чтобы меня опекали.

Он на мгновение смолкает и ставит тарелку на кофейный столик красного дерева.

— Может быть, ваша мачеха беспокоится о вас?

— Это смешно, — вырывается у Анны.

— Вам претит ее забота?

— Можно сказать и так.

Анна смотрит на огонек своей сигареты.

— Насколько я понимаю, господин Нусбаум, да будет благословенно его имя, был вам очень близок.

— Мне не хочется говорить о нем.

— Почему?

— Может, вы не знаете, рабби. Вам никто не рассказал, что на самом деле произошло? Он сам прыгнул в канал. Он покончил с собой. Разве это не грех?

— Да, грех, но никто ведь не знает, как это случилось.

— Его собирались депортировать в Германию. Тут не нужно гадать, какие мысли роились в его голове.

Раввин пожимает плечами.

— Наверное, нужно рассматривать все возможности. Вы обижены, Анна? — спрашивает он. — Он обидел вас своим поступком?

— Обида — это не то слово.

— Он вас оставил без поддержки?

Она глубоко вздыхает.

— Пожалуйста, я не хочу говорить об этом.

— Вы же сами начали разговор. Возможно, вам станет легче, если мы поговорим. Я знаю, что в глубине сердца он был очень добрым человеком.

Это задевает ее за живое.

— Я тоже так думала. Он поощрял мое желание писать. Говорил, что ему хотелось бы, чтобы мою книгу напечатали. И вот, вместо всего этого, он решил покончить с собой. — Она говорит и ощущает, что в ней растет чувство вины. — Извините, это звучит очень эгоистично. Я страшно эгоистична. Если не верите, спросите кого угодно. Спросите у мачехи. Спросите у отца. Спросите их. Они вам скажут!

Но раввину, похоже, не хочется спрашивать. Он вынимает из жилета пачку дешевых голландских сигарет и прикуривает от бронзовой настольной зажигалки.

— Мы с Вернером были знакомы. В Аушвице.

Анна поднимает на него взгляд.

Раввин пожимает плечами.

— Я провел там четыре месяца.

Дым, который он выдыхает, смешивается с дымом Анны и тяжелым облаком повисает над ними.

— Как-то раз мы были в одной рабочей команде, рыли дренажные рвы за пределами зоны. Когда я упал, Вернер Нусбаум помог мне встать. Спас от хлыста капо. Он делился со мной хлебом. Так что я знаю кое-что об этом человеке, о его сердце.

— Простите меня. — Анну жжет стыд. — Простите. Мне никто этого не рассказывал.

— Вам не стоит извиняться. Аушвиц — жестокое место. Мне нет нужды объяснять вам это. Но это еще и место глубочайшей человечности.

Он затягивается и выпускает струю дыма.

— Я хочу вас спросить, Анна. Вы и на отца держите зло?

Анна напрягается. Но не отвечает.

— Думаю, держите, — продолжает раввин. — Пройти через такой ад. А отец должен был защитить вас, правильно? Разве не для того существуют отцы? И вы его порицаете.

— Не только его, — жестко отвечает Анна.

— О да, — кивает он. — Да, да. Вас удивит, если я скажу, что и мне ведомо, как обвинять других? — спрашивает раввин. — Я потерял жену и двух братьев, да будет благословенна память праведников. Братья попали в Маутхаузен. А жену отправили в газовую камеру в Биркенау прямо из эшелона, потому что она была беременна.

Анна вздрагивает.

— Но вы выжили, — говорит она.

— Да, я выжил, — соглашается раввин.

— Почему?

— Не знаю.

— Считаете, на то была Божья воля?