Анна не сводит с него глаз.

Позади Пима стоит Марго: в очках, одетая в белую свежестираную сорочку, с расчесанными на ночь волосами. Такая, какой ее помнит их отец.

В ту ночь Анна берет «организованную» ручку «Монблан» и касается пером бумаги — появляется маленькая чернильная точка. Но затем точка превращается в слово, а слово — в предложение.

Когда-то она верила, что, став писателем, прославится и сможет ездить по разным городам мира и пользоваться всеобщим обожанием. Теперь она знает, что такое будущее — всего лишь фантазия. Она никогда не прославится. Не получит всеобщего обожания. Ее история слишком сильно отравлена болью и смертью. Кто найдет силы ее прочесть?

Снег выпадает — и тает. Анна наблюдает, как с приходом слабой, болезненной весны с окон исчезает морозный налет. На улице теплеет, трава зеленеет. Амстердам с грохотом катится дальше, точно старое, многажды чиненное колесо.

По настоянию Пима Анна три раза в неделю ходит в контору — помочь с бумагами. Еще он записал ее в школу для девочек в юго-восточной части города. Сам лицей представляет собой всего лишь груду старого кирпича, многие окна треснули или заколочены досками, но Анне все равно. Учеба ей безразлична. Иногда в классе материализуется Марго — подать хороший пример, сев в позу внимающей ученицы, но все портят завшивленное тряпье и свежие язвы на теле. Математику преподает госпожа Хуби, тощая голландская мышь: вон пишет цифры на доске. Но что Анне до них. Алгебра не привлекает ее внимания. В тринадцать она была Неисправимой Болтушкой, рот не закрывался ни на секунду, так что ее даже заставили написать сочинение: «Кря-кря-кря, говорит Утка». А теперь просто молчит. Школа для нее — очередной лагерь, тюрьма.

В ее классе есть еврейская девочка Грит — в войну она прикидывалась христианкой. К изумлению Анны, она без запинки отбарабанила Символ веры. Анна аплодирует, точно та показала фокус — в некотором смысле так и есть. Грит тоже скучает, хотя и по другой причине. Она всегда терпеть не могла школу, тогда как Анна когда-то ее любила. Но какой смысл в тупых и острых углах после Биркенау? В теореме Пифагора — после Бельзена? Анна смотрит, как Грит лениво рисует каракули в своей тетради. Грит не особенно умна, но Анна не может не оценить способность девочки изменить свою природу, когда того требуют обстоятельства.

Анна «организовала» пудреницу в форме раковины у одной из одноклассниц, Хильди Смит, противной сплетницы, чтобы запудрить мягкой розовой пуховкой лагерный номер на запястье. Она подумывает и о более радикальных способах: подстроить несчастный случай во время готовки, например. Но в то же самое время она знает: даже если она скажет Пиму, что горячая сковорода выскользнула из ее рук и обожгла кожу, он догадается, как было на самом деле и посмотрит на нее с непередаваемым выражением печального неодобрения, на это он мастер. Свой собственный номер он лелеет и никогда не упускает случая закатать рукав, чтобы продемонстрировать эту священную реликвию.

— Что ты делаешь? — любопытствует Грит.

— Ничего, — отвечает Анна, дописывая предложение своим «Монбланом». Их распустили с уроков, и они сидят на низкой кирпичной стене.

— Ты вечно пишешь в этой своей штуковине.

— Я? Да не так уж и много.

— Да нет, все время пишешь. — Сама Грит не любит писать. Говорит, что у нее болит рука. — А правда, что ты пишешь?

— Это просто… — Анна запинается. С тех пор как она снова может поверять слова бумаге, она не может остановиться. Каждую ночь перед сном, каждую минутку, которую может посвятить себе, она пишет. Просто чтобы писать. — Это просто дневник. Ничего важного.

— И о чем ты туда пишешь? О сексе? — с надеждой спрашивает Грит.

— Ха! О да, я же столько о нем знаю! — Анна закрывает дневник и искоса смотрит на Грит. В новой подруге ей нравится то, что та ничего от нее не требует. Не желает, чтобы она была глубокомысленной, терпеливой или благодарной. Их разговоры любопытны, но бездумны и расслабленны.

— А у тебя было? — спрашивает Грит.

— Что было? — уточняет Анна.

— Известно что. Ну, с мальчиком.

— Не-а, — Анна закрывает тетрадь и упирается локтями в колени. Как порой здорово побыть легкомысленной. Как простая голландская девчонка. — И близко не было, — говорит она, вспомнив о Петере и чердаке. Влажные губы, неуклюжие касания, все очень робко. Но воспоминание так больно жалит ее, что она тут же его стряхивает. Она знает, что Грит встречается с мальчишкой по имени Хенк. Она видела, как парочка милуется. — А у тебя?

Грит застенчиво хмурится.

— Ну, не до конца, — признается она. — Кое-что я Хенку позволяла. Трогать. Но и все.

Хенк дарит ей жевательную резинку и сигареты и даже обещал помаду — хвастается, что его старший брат торгует на черном рынке. А еще он гои! Возможно, Грит так привыкла быть христианкой, что ей трудно снова становиться еврейкой.

— А ты-то сама, — спрашивает Анна, — трогала его там?

— Его член? Нет, хотя он мне один раз его показывал.

— Правда?

Грит хмыкает в ладошку, а потом, понизив голос: