— Англичане. Мама, я уверена, они очень скоро погонят отсюда мофов.

Мать пожимает плечами.

— Что ж, будем надеяться. Спокойной ночи!

Анна лежит на кровати в темноте, откинув покрывало и прислушиваясь к храпу господина Пфеффера, похожему на шум мотора. Она всматривается в темноту над головой. Какая она глубокая, эта темнота! Как тоннель, ведущий в ночь.

— Анна, ты не отнесешь кофейный сервиз на стол?

Анна вздрагивает. Глядит на Дассу.

— Да, конечно.

Она относит поднос с сервизом на стол, покрытый потертой скатертью.

— Пим, ты когда-нибудь заберешь обратно мамочкино серебро? — говорит она вслух.

— Гмм?.. — Он закуривает сигарету, наморщив лоб.

— Мамочкино серебро, — повторяет Анна. — Ты говорил, что его забрали на сохранение друзья.

— Да, — подтверждает Пим.

— Или это такие друзья, что сохраняют его, оберегая уже от тебя?

— Я написал им, — говорит Пим, пуская струйку дыма. — Мы его непременно получим. Такие дела сразу не делаются. К концу войны все разъехались по разным местам.

— Ты так на все вопросы отвечаешь, — замечает Анна, но Пим делает вид, что не слышит, и смотрит на часы.

— Скоро придет господин Нусбаум. Он сказал мне, что приведет с собой особого гостя.

Анна переспрашивает:

— Особого?

— Понятия не имею, кого именно, — заверяет ее Пим.

Она полна любопытства, но старается это скрыть. Особый гость? А вдруг это ее кумир, Сисси ван Марксфелдт, которую господин Нусбаум пригласил на ее вечеринку? Вот это был бы настоящий подарок ко дню рождения.

Раздается стук в дверь. Анна слышит, как Дасса обменивается приветствиями с господином Нусбаумом в передней, и спешит туда. Но Нусбаум пришел один, в руках у него подарок, скромно завернутый в газету.

— Боюсь, мой подарок не такой уж шикарный, — признается он. — Всего только немного джема и кусок французского армейского мыла.

— Очень приятно. Благодарю вас, господин Нусбаум, — говорит она и, пытаясь скрыть разочарование, нюхает мыло. — Вы один?

Нусбаум продолжает улыбаться, но ей кажется, что он становится все меньше и меньше, словно его стирают ластиком, пока от него не остаются только улыбка и блеск глаз.

— Да, увы, я один.

— Знаете, когда я услышала от Пима, что вы приведете с собой, как он сказал, «особого гостя», я подумала… Вы ведь говорили, что знакомы с Сисси ван Марксфелдт, и я подумала, что может быть…

— Она не смогла, Анна, — прерывает ее господин Нусбаум. — В самую последнюю минуту. Извините! Я очень хотел, чтобы у вас появилась возможность с ней познакомиться, но теперь она живет в Бюссюме и состояние здоровья не позволяет ей приехать.

Учебное полугодие заканчивается, и начинаются летние каникулы. Отметки Анны ужасны. Пим сидит за завтраком и недовольно рассматривает их. Он особенно разочарован ее низкой оценкой по поведению.

— Печально, как ты относишься к своему образованию.

Удивительно, но в разговор вмешивается Дасса.

— Возможно, Отто, Анне школа более не нужна, — говорит она, делая глоток кофе. И спокойно встречает взгляд падчерицы. — Наверное, она уже готова вступить во взрослый мир.

Этим утром, приехав в книжную лавку, Анна видит, что господин Нусбаум неотрывно смотрит в окно и, похоже, не замечает ни погасшую сигарету, ни ее саму. На полу валяется раскрытая газета, тоже, по-видимому, забытая.

— Господин Нусбаум?

Молчание.

— Господин Нусбаум, — повторяет она.

Не выходя из транса, хозяин лавки говорит слабым, словно чужим голосом:

— Анна, вы слышали?

Анна насторожилась.

— Слышала что?

Она и раньше видела его в подавленном настроении, но в приступе отчаяния никогда. В первый раз, как ей кажется, она видит его лицо, каким оно было в Аушвице.

— На востоке снова убивают евреев, — говорит он.

Ее сердце сжимается. Замешательство не дает ей ответить, но господин Нусбаум, похоже, не замечает этого.