Шрифт:
— Молитву. Маленькому. Ему нужна, — казалось, в сомкнутых глазах костяной башки блеснули слезы. Глупо — кто и когда видел плачущего огрина?
Микн закрыл глаза крохотному бойцу. Гигант еле заметно кивнул.
— Бог-Император отец наш, — заученные назубок литании вылетели из головы. Человек было запнулся, но вдруг сознание прояснилось, и молитва потекла дальше. — Все мы малы перед тобой, но всех ты увидишь рано или поздно и будешь судить по дару принесенному к трону твоему. Этот малый принесет тридцать зарубок на прикладе. Он никогда не трусил и всегда бился до последнего. Хоть ростом он мал, но дух его был больше, чем у многих рослых…
Костяная башка удовлетворенно расслабился, вслушиваясь в мелодию молитвы.
— … И будет в свете твоем вольготно и малому, и большому, из верно служивших тебе, — закончил Микн молитву. Огрин уже не дышал.
— Ну, уж ты многих сможешь предъявить Императору…
— Amen! — нараспев произнёс чтец.
— AAAmeenn… — вторили своды.
— Амэн, — шепнул инквизитор и, круто развернувшись, направился к выходу.
Настоятель теребил чётки, не зная, что и думать. Заезжие гости вели себя крайне странно. Побывав в склепе, они расположились в монастырской гостинице. Солдаты эскорта вечером устроили пробежку, распугивая голубей и паломников грохотом сапог.
Офицеры из свиты оккупировали комнату почившего настоятеля, очень деликатно и вежливо известив об этом настоятеля здравствующего… Только задним числом. Причем, по словам келейника, дверь в келью попросту вышибли, выдворив самого келейника без всяческих разговоров.
Инквизитор же и вовсе на весь день закопался в библиотеку монастыря, приказав закрыть её для посещений.
И теперь, со смешанными чувствами, престарелый настоятель обители взирал на горящий посредине двора костёр, у которого с дымящимися кружками расселись прибывшие гости. У самого огня, на почётных местах сидели офицеры в расстёгнутых кителях, а позади плотным кольцом у костра развалились солдаты.
Из темноты портика к костру проскользнула тень в рясе. Молодой послушник, робея, приблизился к защитникам Империума. Сидящая у костра компания со смешками и хохотом протолкнула монашка к самому пламени, и уже через четверть часа робкий юноша, порядком раскрасневшийся от хмельного напитка, в голос хохотал над незатейливым солдатским юморком.
Сто имен Хлад
Вьюги стонут, зовут, кто же выстоит, выдержит стужу?
В прорубь надо да в омут, но — сам, а не руки сложа.
Пар валит изо рта… Эх, душа моя рвется наружу!
Выйдет вся — схороните, зарежусь — снимите с ножа.
Я дышал синевой.
В. Высоцкий.
Костер весело трещал ветками посреди монастырского двора. Языки пламени выхватывали из темноты иссеченные шрамами лица и гуляющие по кругу фляги. Изредка красным отсветом вспыхивали Аквилы, зажатые в зубах сушеных крыс, прицепленных к поясам бойцов. Среди серых бандан рядовых и сбитых на затылок беретов офицеров сразу бросалась в глаза тонзура сидящего вместе с бойцами монашка.
— …Ты мля еще Хлад трахнуть предложи… — от грубых слов сержанта молодого монаха передернуло. Но в памяти всплыло воспоминание, и он рискнул спросить.
— А что это за Хлад? — Спросил инок. — Отец Микн тоже несколько раз ее упоминал.
— Хлад — это давняя история, — помолчав, ответил боец. — Мы тогда еще на Витрагле в автономке были. И прибилась к нам девчонка лет четырнадцати. Молчала всегда, и от одного взгляда жуть пробирала …
— И это мешало? — После разухабистых рассказов бойцов монах явно не ожидал, что их может остановить такая мелочь.
— Знаешь, у нее договор с Герцогом был, — сидящий рядом офицер грустно хмыкнул, пристально вглядываясь в огонь..
— За десять убитых в бою одного пленного она получала живым… Мля, я не помню, чтобы у нее за день хоть одного пленного не было!
— И что же она с ними делала?
— Ничего хорошего, — прожженный ветеран многих компаний скривился. — Глянет в глаза, тот с ног валится, а она подойдет, и давай резать. Отрежет кусок, прижжет рану, какое-то имя прошепчет и дальше. Минут за двадцать от рук и ног только кости оставались … Ни разу не добила. И, главное, спокойно все — ты мясо жареное режешь, и то больше эмоций проявляешь.
— Не может так человек, — монашек побелел, видимо, явственно представив все еще живое тело с торчащими из туловища костями вместо рук и ног.
— Человеком Хлад только родилась. А что ее такой сделало, никто не знает. Одна в этой ее привычке польза была: если пленных несколько, одного отдашь — остальные шелковыми становятся.
— И как вы ее приняли-то такую?
— Знаешь, ела она за одну себя, а дралась за взвод. И своих никогда не трогала. Не тот расклад был, чтоб от такого, хоть и жутковатого подарка судьбы отказываться …