Тут танцевали и люди, одержимые жизнью, одержимые своим телом. Эти издержки благополучия, эти хрупкие мужчины (потому что в наше время хрупкими стали прежде всего мужчины), осторожно несли свое тело, словно оно в любую минуту могло развалиться. В свободное время они бережно качали мускулы, заботливо взращивали мышечную массу и до малейших деталей продумывали химический состав своего организма. Они отлично знали, как смешиваются в них фосфор, железо, углерод, определенные количества минералов и горных пород, и запасы чего нужно пополнять для поддержания оптимального их баланса. Они размышляли о соли и магнии. О дневных дозировках. Об идеальном уровне чего-то там в крови, обеспечивающем безупречное функционирование организма, хорошее дружелюбное настроение, работоспособность и творческий потенциал. Эти ходячие таблицы Менделеева, телесные наркоманы тоже смутно затосковали по счастью, но их тело захлопнулось вокруг них, как ловушка.

Здесь отплясывала и пятидесятилетняя девушка, та, что всегда смеется. Хохочет, заливается от смеха, широко разевая рот. Ты ее знаешь: она где-то прочитала, что смех полезен. Что рекомендуется каждый день хотя бы один раз над чем-нибудь от души посмеяться. И вот она смеется всегда и надо всем, смеется, даже если для этого нет никакого повода, смеется даже над не слишком удачными шутками; те, кто их рассказывает, очень ей благодарны, да и вообще это способствует ее популярности. Она смеется, чтобы дожить до ста лет. Обнажив зубы и десны, исторгает звук, веря, что теперь-то отпущенные ей годы нарастают, как скорость на спидометре. Она смеется всем телом. Даже череп ее смеется под кожей.

Светало, мутная полоса света на горизонте, минус пятнадцать. Опять снег. А может быть, это был вовсе не снег, а просто замороженный воздух. Дороги пустые, занесенные порошей. Снег присыпал соседнюю стройку и алюминиевый склад, откуда время от времени раздавался зловещий морозный скрип. Вдалеке вырисовывался город, еще застылый в эти утренние часы. На самой его окраине — ботанический сад, огромный парник, внутри которого сиял островок тропического пояса. Жаркие микроджунгли посреди января, заключенные в теплицу, похожую на стометровый алмаз. На кристалл парника опускались кристаллы снежинок, и ты — от низкого давления твои руки промерзли насквозь — сильно затосковала по теплу.

Ты взглянула на Ондржея. Он улыбнулся. Вы стояли перед цехом, в котором все еще гремели последние вызовы на бис. Вы наблюдали за одной из анархисток, как она бродит по дну спущенного пожарного пруда за кирпичным заводом и косит палкой замерзшую крапиву. Пора было идти. За стеклянной дверью, ведущей в цех, Мартин кричал Архитектору: «Если Вселенная началась с Большого взрыва, где, понимаешь, где тогда этот взрыв случился?»

— Нигде, — утомленно ответил Архитектор, и они оба замолчали.

Они сидели на ящиках вместе с рэпером 6482 (и т. д.) и еще парой человек и пили водку. Вид у Архитектора был уставший. Он достал сигарету. Поднял на тебя, сквозь стекло, сонные глаза. Посмотрел на собственную ладонь. И, словно не желая думать обо всех этих линиях, завел разговор о войне, разгоревшейся недавно в какой-то стране третьего мира.

Архитектор сгорбился, выглядел усталым и потрепанным. Дрожащими длинными пальцами он смел с рукава пепел. Он был старый. Ты видела перед собой поседевшего мужчину, опутанного, точно паутиной, собственным интеллектом, увязшего в старательно выстроенной системе, в структуре своей сложной многозначной жизни. Архитектор что-то рассказывал слабым голосом, бродил по третьему миру, по странам, которых никогда не видел и уже не увидит, как бродит по саду, полному засохших кустов, обессилевший подслеповатый садовник.

Он в последний раз посмотрел на тебя, посмотрел на Ондржея. Вытянул было руку, собираясь, наверное, встать и что-то сказать, но потом смиренно ее опустил. Грустно улыбнулся. Словно протянул тебе сквозь стекло твою карту, Анна. Карту, которую он начертил в масштабе один к одному, но которую больше не мог прочесть. Он уже достаточно поработал над тобой. Теперь пора спать.

Ондржей направился в сторону города. И ты медленно пошла следом.

Архитектор видел тебя в последний раз.

В последний раз взглянул на твой лоб.

И увидел на нем себя:

/

Что осталось? Люк, заросший лопухом. Бетонная пломба в земле. На ней стоит человек. Стоит, ходит, топает ногой — это как стучать корове по лбу: внутри раздается гул, но ничего не происходит. Сто пятьдесят, двести метров. Истощенное месторождение. Полая гора, выеденная до самого основания. Антрацитовая пустота. И сырость. Асфальт, раздробленный травой. Все погружено в тень. На пропускном пункте торчит куст черной бузины и осторожно зацветает. Бетон, набухшее дерево, с листов жести слезает лак, штукатурка отслаивается и тихо, с легким хрустом падает на землю, будто кто-то ступает по старому снегу. Подтопленный линолеум. В окно пробивается листва, молочная от недостатка света, прорезается, как первый детский зуб.

В его снах что-то пошло не так, они застряли на месте. Слишком много для одного человека, говорит он себе, чересчур много времени, нагромождения ненужных воспоминаний, в которых нужно постоянно наводить порядок, искать в них смысл, вертеть их так и сяк. Руки у него старые и тяжелые. Они лежат неподвижно на коленях, чужие и холодные, словно браконьерски убитые им в лесу. Ладони — точно тарелки. Огромные ладони, испещренные линиями. Грязь, которую уже никогда не отмыть, которая въелась в кожу, старая угольная пыль с тех времен, когда он долбил земную кору. Все прошло. Остались только застрявшие в голове названия шахт. Как будто дети посреди лета, крутящегося, словно винт вертолета, склоняются над колодцем, чтобы туда плюнуть. Названия, похожие на плевки, которые шлепаются об темную гладь: Коблов, Пасков, Лазы, Дукла, Дарков, Салм. Беспозвоночные названия, по ошибке извлеченные из глубин на свет божий.