Несколько минут назад Петр сказал, что им, наверное, лучше разойтись. Мол, он уже не знает, как быть дальше. Петр сухо требовал от Ленки признания в измене, которой никогда не было. Ленка долго и напрасно что-то объясняла, потом заплакала и теперь, отупев от слез, смотрела, не отрываясь, на линолеум и время от времени шмыгала носом.

Петр в безмолвной ярости мрачно убеждался, что на этот раз все абсолютно серьезно. Ему вдруг показалось, что их отношения похожи на некроз. Напоминают зуд в ампутированной конечности, на который иногда жаловались пациенты с отделения реабилитации. Любовь незаметно и почти безболезненно перешла в сожительство, но они с Ленкой живут параллельно, и в их отношениях нет точек пересечения. Так говорил себе Петр, зная, что лжет, ведь они любили друг друга по-настоящему. Петр стоял у окна, наблюдая за одним особенно некрасивым ребенком, как тот бегает по детской площадке и вытворяет всякие глупости. Петр зацепился взглядом за камешек в стекле, подставил этот изъян ребенку вместо головы и водил им туда-сюда, пока не надоело. Отпустил камешек. Стоял, молчал и чувствовал себя отвратительно. Слушал плач женщины, которую любил на свой невозможный лад. Помирились они, когда уже светало. Утолили свою страсть прямо на столе Петра, а потом спали, крепко обнявшись, под белым халатом на прорезиненной медицинской кушетке.

Теперь же четверо друзей поднимались вверх по склону горы, волоча в себе собственные жизни, и каждый по-своему смотрел на долину, которая простиралась перед ними внизу, вырезанная в известняковом массиве ледяным горным потоком. Вода в реке была прозрачной, зеленоватого цвета, напоминавшего о дезинфекции, и когда Анна утром, стоя на мостике, разглядывала бегущий поток, ей показалось, что струи воды светятся, как фосфор.

Когда они, наконец, добрались до перевала и, переводя дыхание, один за другим осторожно заглянули в бездну, Ленка тоже засветилась.

— Красота! — любуясь видом, воскликнула она с подкупающей непосредственностью.

Петр еле заметно кивнул. Мыслями он находился в другом месте. Где-то в Ленке. «Красота», — повторял он про себя, пока это слово не утратило какой-либо смысл.

Анна тоже кивнула. Она, как и все, видела вокруг и там внизу пугающие пространства, и ее ум, искалеченный строгой прямоугольной геометрией города, тоже счел их прекрасными. Анна вспомнила отца. Задумалась о горных породах, лежащих под ногами, о минералах, которые растворяются в подземных водах, а те потом выходят на поверхность, видела, как эту воду пьют косули и горные птицы, и минералы становятся частью их тел, их костей, движутся по их кровяным руслам, питают их нервную систему. Видела, как разлагается тело животного, минералы снова возвращаются в землю, и круг повторяется.

— Романтика… — вдруг мечтательно произнес Ондржей, не столько имея в виду пейзаж, сколько провозглашая свой жизненный манифест. Анну тут же охватило раздражение.

Как назло, ей неожиданно вспомнился Иоганн Винкельман (она в конце концов выучилась на историка искусства), Иоганн Винкельман был искусствовед, и его лет этак двести пятьдесят назад при виде альпийского пейзажа стошнило от отвращения. Да, Винкельман, человек с изысканным вкусом и чувством прекрасного, представитель старого мира, в котором люди еще умели видеть то, что действительно находится перед глазами. Этот каменный хаос, этот литосферный кавардак был бы ему омерзителен. Анна думала об искусствоведе, которого стошнило от того, что она сейчас видела; переводила дыхание, смотрела в долину на фосфоресцирующий поток, и горы вдруг показались ей безобразными. От избытка пространства у нее закружилась голова. Анна даже почувствовала нечто все больше напоминающее злость. Стиснула зубы. Но потом поняла, что злиться на пейзаж смешно и глупо, и тут же осознала, откуда взялась эта злость.

Ондржей, стоящий над обрывом, прикрыв веки, словно пародия на Каспара Давида Фридриха, пробудил в Анне волну стыда. Между ними снова возник ребенок. О Каспаре Фридрихе Анна вспомнила неслучайно. Репродукцию его «Странника над морем тумана» она разглядывала утром в вестибюле гостиницы. Ждала, пока все остальные закончат завтракать, и смотрела на картину под аккомпанемент телевизора, висящего над стойкой администрации. Возле телевизора собралось несколько пенсионеров, они несмело и нескладно кивали в такт механическому ритму ударных. На экране выводила рулады какая-то селянка, исполняя песню о кукушке и вечной любви.

При виде Ондржея, который, расставив ноги, блаженствовал на краю пропасти, Анна вновь услышала эту мерзкую песню и ощутила приступ тошноты. Она не хотела видеть Ондржея в таком безобразном обличье и попыталась перенести свою злость на Ленку. Это с ее невинной и спонтанной фразы о красоте все началось, это она в глазах Анны превратила Ондржея в странника над морем тумана. Но непосредственность служила Ленке надежной броней, и злость стекла по ней, как электричество по клетке Фарадея, вновь обратившись на ни в чем не повинного Ондржея, на ребенка внутри него.

К счастью, погода стала меняться. Все с опаской поглядывали на вершины гор, где клочья облаков слились в сизую тучу, треснула первая молния, и вскоре раздался оглушающий гром. На землю упали первые тяжелые капли. Все четверо, не сговариваясь, побежали назад, в долину. Дождь быстро превращался в ливень. В последнюю минуту они успели спрятаться под небольшим деревянным навесом. Промокшие, они стояли под крышей, на ботинки летели мелкие брызги, а уши закладывало от грома, такого сильного, что казалось, будто сами Альпы трещат от вершин до подножий. Настроение у всех было приподнятое: они рассказывали страшные истории, пили из термоса горячий грог. Через час гроза разрядилась и прекратилась так же быстро, как и началась. Четверка спускалась вниз, вдыхая свежий грозовой воздух, обходя ручейки, бегущие по тропинкам. Низкорослые елочки сбрасывали с веток капли, а где-то вдалеке, на другой стороне гор, еще погромыхивало.

Спустившись пониже, они встретили старика. Чуть поодаль от тропинки он, склоняясь к земле, голыми руками выгребал из ямы влажную песчаную глину, время от времени помогая себе лопаткой. Трудился он увлеченно, не замечая никого вокруг. Анна остановилась, Ондржей оглянулся на нее, но продолжил неуверенный спуск по скользким камням вместе с остальными.

Анна не могла понять, что откапывает этот человек. Он аккуратно разгребал землю вокруг чего-то торчащего из ямы. Анна из любопытства свернула с тропинки и направилась к старику. Тот заметил ее не сразу, поднял глаза и приветливо улыбнулся. Поздоровавшись с ним по-немецки, Анна молча наблюдала за работой, потому как больше на этом языке не могла ничего сказать.