— Разгильдяи! — повторил Мартин, как бы подтверждая тем самым свое негодование, но голос его звучал не слишком уверенно.

Сильвия устало подняла голову. Мартин скандалил из рук вон плохо. Злиться у него не получалось. Он был похож на котенка. На грозного щенка. Недовольство было его способом привлечь внимание. Сильвия давно уже заметила, что Мартин совсем не владеет своим телом.

— Ничего не поделаешь, — сказала Сильвия, пожав плечами, и отвела взгляд. Она чувствовала, как где-то внутри нее поднимается смех, но пока этот смех просачивался сквозь все препятствия на поверхность, он очистился и в своей чистоте отразился на лице: сдвинул уголки рта — приподнял и тут же опустил, будто кто-то резко взмахнул длинной веревкой, — так, что ничего веселого эта усмешка больше не означала. Мартин, заметив на лице Сильвии неопределенное выражение, совсем запаниковал.

— Что значит «ничего не поделаешь»? — размахивал он руками. — Мы будем жаловаться! Я буду жаловаться.

Последнюю фразу Мартин действительно почти промяукал. Он был в отчаянии.

— Мне в общем-то все равно, — ответила Сильвия, пожимая плечами.

— Все равно, — совсем слабым голосом отозвался Мартин.

Больше Сильвия ничего не сказала, потому что раздражение Мартина давно уже осыпалось с кирпичей отчаяния, из которых была сложена вся его нынешняя жизнь. Сильвия понимала, что его радость и недовольство — лишь буффонада, транспаранты, которыми он машет, дабы удержать ее внимание. Мартин загораживается ими, как щитом, несмело приближаясь к Сильвии на цыпочках и мяукая. Его радость, равно как и его недовольство, — это просто невысохшая штукатурка; Мартин будто угловой номер, неизменно чем-то выкрашенный, где никто особо не хочет останавливаться.

Сильвия сидела на пляже и злилась. Прячась под зонтиком, она смотрела, как Мартин прыгает в волнах, и не могла побороть отвращение. Она ненавидела Мартина за то, как он плавает. Ненавидела за то, как ходит. Мартин плавал, ходил, всматривался в горизонт, но все это было необязательно. От всех этих, казалось бы, простых действий за версту несло фальшью. Сильвия видела, как Мартин, даже просто прогуливаясь, то и дело замирает, сомневаясь, правильно ли он идет, идет ли он так, как следует ходить. Его поступь, его ноги, опускающаяся наземь стопа, — все словно взывало к публике и одновременно панически ее боялось. Когда вечерами они гуляли по улочкам города, шли в театр или в кино, Сильвия часто замечала, что Мартин, минуя встречную пару (или симпатичную девушку, или симпатичного молодого человека), держится так, будто за ним наблюдают, становится неуклюжим, ступает, сосредоточившись на своей походке, которая тут же сбивается. Естественно, никто больше этого не замечал, но Сильвия прекрасно видела эту судорожность: Мартин размахивал руками, совершенно не попадая в такт своих шагов. Пытаясь совладать с собой, он засовывал руки в карманы, но тут же чувствовал себя скованным и принужденным, вышагивал совсем по-дурацки, мерил шаг, порывался достать руки и снова попробовать их раскачать, но уже не решался. Замечая взгляд Сильвии, Мартин улыбался, но на лбу у него выступали капельки пота, Сильвия же оставалась серьезной.

Впрочем, походка — это было еще полбеды по сравнению со ртом Мартина. Это был уже настоящий кошмар. Сильвия с самого начала заметила, что собственный рот не дает Мартину покоя: он терпеть не мог есть в присутствии посторонних. Ему казалось, будто все за ним наблюдают. Следят, всё ли он правильно делает. Мартин принимал пищу образцово. Просто ужас. Но хуже всего — молчание. Обеды с Мартином в полной тишине. Ужины с друзьями. Ужины с его родителями. Сильвия уже несколько минут старательно разрезала что-то на тарелке и видела, как у Мартина на лбу проступает пот. Как он сражается с едой. Выпрямившись, точно аршин проглотил, он сжимает в руках приборы, тихо и осторожно жует, будто ступает на цыпочках, крадется, как нашкодивший школьник. Стоило Сильвии на это взглянуть, и она не могла больше проглотить ни кусочка. Мартин ел и мяукал про себя. Уставившись на приборы, он осторожно оттопыривал мизинец, проверял взглядом, разрезал еду и страстотерпно жевал. Сильвия смотрит на Мартина и неожиданно поверх ресторанного гула слышит то же, что и он: как впрыскивается на пищу слюна, как дробятся и измельчаются волокна мяса. Мартин знает: то, что происходит у него во рту, никому не слышно, но сама возможность, вероятность этого обнажает его физиологию. Он согласно кивает, отвечает, прикрывая ладонью рот (на лбу капельки), смеется, думает о своем пищеводе, представляет себя учебным пособием на уроке биологии. Это ужасное наказание едой. Наказание телом: Мартин сидит в своем теле, как в тюрьме, под неусыпным присмотром. Запертый в одиночной камере, куда все время заглядывают сквозь смотровое окошко, отбывает пожизненное наказание.

Сильвия смотрит на океан. Где-то там, в этих миллиардах гектолитров воды плавают киты, животные величиной с дом (интересно, как это — чувствовать в себе еще лишних двадцать метров?), кальмары — с глазами как футбольные мячи, прозрачные зубастые скаты, мерцающие в донных впадинах, и все вообразимые и невообразимые формы морской жизни. И наверняка ни одно существо в этом бескрайнем море даже не думает воспринимать свое тело как ношу, как проблему. И не чувствует себя в своем теле гостем.

Сильвия, чаще других заглядывавшая в камеру Мартина, так уставала, что впадала в какую-то холодную апатию, отчего Мартин метался, как ошпаренный. Бегал за коктейлями, готовил, пылесосил, уговаривал выйти за него замуж. Он скользил руками по леднику, которым была Сильвия, не в силах ухватиться и не в силах ее удержать. В нее, возвышавшуюся, точно мерзлый склон Эвереста, Мартин всадил, словно ледоруб, их ребенка и изо всех сил держался за него слабеющими руками.

Это и есть любовь? Сильвия часто задавала себе этот вопрос.

Да, любовь так примерно и выглядит, отвечала она себе. Мартин любил Сильвию каждым сантиметром своего тела: вел себя по-идиотски и, как молодой Вертер, готов был ради нее на что угодно.

Он вернулся под зонт, поцеловал ее в щеку и сел на песок. Обеими руками взял ее ладонь и стал гладить. Улыбнулся, но Сильвия была по-прежнему холодна.

— Оставь меня, — произнесла она безучастным голосом и высвободила руку.

Мартин растерянно опустил глаза.

К вечеру с моря задул ветер, рассыпал мурашки по коже припозднившихся купальщиков и выгнал их, завернутых в полотенца, с пляжа. Сильвия стояла на террасе и слушала зловещий шум волн.

Ночью по стеклам барабанил дождь, и она заметила, что Мартин лежит без сна и вглядывается в темноту. Закрыв глаза, она притворилась спящей.

Мартин поднялся рано. В последнее время спал он вообще отвратительно. А потом у него целыми днями горели глаза. Он накинул на Сильвию одеяло, которое она сбросила с себя ночью, и осторожно, закрыл за собой дверь. Утренняя серость. В вестибюле за стойкой администрации дремала девушка, до Мартина донеслось ее дыхание. Пустые коридоры, декоративный фонтан, выключенный на ночь. Мартин вышел из отеля и по бетонным ступеням почти бегом спустился к пляжу. Пасмурно. Берег был серым от дождя, песок после ночного шторма затвердел, повсюду валялись водоросли и прозрачные медузы. Носком ботинка Мартин осторожно надавил на одну: она была мягкой, как женская грудь. Он двинулся дальше, и небо казалось ему отражением морских волн — две серые массы, под ними берег. Мартин сплюнул, огляделся — вокруг никого. Затянув потуже шнурки, он пустился бегом.

Он дышал ровно, стриг ногами плотный песок, помогал себе руками, согнутыми под прямым углом, резал ладонями воздух. Мартин миновал два гостиничных комплекса, стопки сложенных шезлонгов и зонтиков. Пляж казался шире обычного. Мартин бежал и не мог избавиться от злости на самого себя. Нужно было выбрать другие даты, другое место, другое время года, все другое. Сильвия это заслужила. В последнее время она выглядела неважно. Постоянно из-за чего-нибудь переживала. Она такая хрупкая. У Мартина из глаз брызнули слезы. Она совершенно не умеет отдыхать! Совсем одна, с горечью подумал он, во всем пытается разобраться сама. Никого к себе не подпускает. Сильвия была самым одиноким человеком из всех, кого он знал. После долгих сражений она окончательно возненавидела родителей, Мартин вспомнил, каким нечеловеческим холодом окатывала она свою мать. Однажды Сильвия призналась ему, что не выносит манеру речи матери, ненавидит ее интонации: каждый раз, говорила Сильвия, когда мать болтала по телефону с тетей, живущей на другом краю страны, в ее речи всплывал диалект тех мест, словно тетя по проводам заражала ее словечками, выражениями и окончаниями, которые давным-давно, двадцать лет назад, когда семья переехала в город, мать исключила из своего словаря, — тут же она, ни секунды не сопротивляюсь, без малейших возражений погружалась в давно прошедшую пору своей жизни. Но хуже всего было, когда мать общалась с подругами: я часто слышала сквозь стену глухие завывания, ужасную перемену интонаций, мать будто меняла кожу, выкручивала себе руки, выворачивала голову на сто восемьдесят градусов и принималась ходить задом наперед. Она превращалась в совершенно другого человека! Как можно быть такой лицемеркой, горячилась Сильвия.