Шрифт:
– Нет, конечно!
Конечно. Конечно, блин. Понимаете?!
– Знаешь что, Мамин?! Оставь меня в покое! – вдруг всхлипнула я. – Нельзя так с людьми. Нельзя влюблять их в себя, а потом бросать как ненужную вещь. Эт-то ж-жестоко! Пусть даже я не знаю английского и пью! Эт-то не делает меня ч-человеком, с которым можно так обращаться, ясно? Я не собака, которую м-можно бросить. Впрочем, д-даже собак нельзя бросать!
– Эй! Эй! Эй! Ты себя слышишь?! Это ты свинтила хрен знает куда!
– Я не свинтила. А поехала к маме. Только я ей тоже не нужна. Никому никогда не нужна.
– Вот дура! – показалось, или Олег реально сплюнул? – Я сейчас говорить не могу. У меня в разгаре тренировка. Освобожусь через пару часов. И лучше тебе к этому времени приготовить какие-то слова в свое оправдание.
– Мое оправдание?! Это ты подписываешь контракты у жены за спиной!
– Я ни хрена не подписывал! Если бы я подписывал каждый контракт, который мне предлагают, у меня подписывалка бы стерлась!
– Ну, конечно. Ты же у нас такой крутой… Постой. Что значит – не подписывал?
– То и значит. Соображай, Любава. Отбой.
Трубка отозвалась серией коротких гудков. Я отвела телефон от уха и растерянно уставилась сначала на экран, а потом и на не оставившего попыток сгрызть мою тапку щенка.
То есть, как это понимать? В смысле – не подписывал? Он остается тут? У нас реально, что ли, все серьезно? Я дура, да? Но как же… Ведь Светлана Васильевна была уверена, что он отправится работать за океан. Это его мечта. Разве нет?
С другой стороны, зачем бы ему, и правда, подавать заявление, если он в реальности не планировал связывать со мной свое будущее? Чисто по приколу? Ну… Не такой уж он приколист. Нормальный человек не будет шутить такими вещами. Хотя мало ли… Я пока ехала в электричке, посмотрела парочку его игр. Боже, в какие драки он ввязывался! Может, в одной из них ему прилетело по башке сильнее обычного?
«Тебя били клюшкой по голове?» – настрочила в мессенджер.
«В хоккей играют в шлемах».
«Может быть, роняли в детстве?»
«А тебя?»
Я пожевала губу, сунула трубку в карман, варясь в собственных мыслях, как в слишком горячей ванне. Он опять намекал на мои комплексы, да? Сима права. Хреново, когда девочка растет, совершенно не чувствуя своей ценности. Мне скоро двадцать четыре, я прочитала тонну психологической литературы, вроде разобралась в себе, отстроила по кирпичику самооценку, но это был лишь фасад, за которым зияла дыра. Сначала отец, потом мама, гребаный Женя опять же… То ли дело Олежка, которого сначала мать обожала, а потом толпы фанаток. У него не было шанса вырасти с ощущением, что он не такой. Ему меня не понять.
Так, стоп. Какая, к черту, разница, если он, похоже, реально не собирается от меня отказываться? Мамочки! Да я же рядом с таким мужиком превращусь в самую настоящую неврастеничку. Как тут сохранить дзен, когда весь он – угроза эмоциональной стабильности. Красивый, сильный, обаятельный и богатый. Пусть для меня последнее значения не имело, для других девиц очень даже.
«Господи, Люб, остановись!» – рявкнула на себя. – «Пять минут назад ты оплакивала то, что тебя бросят. Теперь вязнешь в страхе, что ничего у вас не получится. Так нельзя! Нельзя поддаваться навязчивым страхам, которые с вероятностью в девяносто девять процентов абсолютно беспочвенны. Просто живи этим моментом! Зачем ты разыгрываешь в голове утопические сценарии?! Что за мазохизм?!»
– Действительно, Люб… – усмехнулась за спиной мама. Я резко обернулась, только теперь осознав, что разговариваю сама с собой прямо посреди улицы.
– Ты бы так не думала, если бы знала, что за фрукт мой Мамин, – отвернулась я.
– И что же он за фрукт?
Глава 14
– Ну-у-у… Так-то по видео что скажешь? – пожала плечами мама, откладывая телефон, на котором я открыла для нее первое попавшееся видео, всплывшее по запросу «Олег Мамин». Это уж потом я поняла, что выбор пал далеко не на самый подходящий ролик для знакомства. Потому что в нем Олег так матерился на своих подопечных, что бедный комментатор, спасая прямой эфир, был вынужден пошутить, что это он на французском.
– Ага.
– По крайней мере, ему есть на кого выпустить пар, – криво улыбнулась мама.
– Дома он другой. И Степка у него хороший.
– Сколько ему, говоришь?
– Лет пятнадцать, – прикинула я в уме.
– Значит, не в качестве няньки тебя привечают.
Блин, ну вот зачем она опять так? Хорошо ведь поговорили. Вернувшись домой, мама налила нам домашнего вина, и я, сама того не заметив, разоткровенничалась. И чем больше я говорила, тем большую в том потребность испытывала. А мама слушала, никак не комментируя моих слов, что было для меня совсем непривычно и ново.