— Я желаю попросить защищать мою честь одного из самых лучших воинов, шевалье де Бризе, если он, конечно же, согласится, — услышал он ее голос.

Граф де Патье отыскал его глазами, и побледнел, поняв, что Марсель не будет сильнейшим в этом поединке. Но сделать было уже ничего нельзя. Согласие дано, а имена названы.

Где же шевалье де Бризе? Публика заволновалась, ожидая его. А Эдуар так и стоял, не в силах стронуться с места. И тут Эстель сделала нечто невозможное. Видя, что он колеблется, она вдруг поднялась, спустилась с трибуны и подошла к нему белым призраком.

Глаза ее смотрели умоляюще. Они были совсем не холодны, наоборот, в них пылал огонь. Она остановилась напротив Эдуара, и некоторое время смотрела на него. А потом опустилась на колени.

— Шевалье де Бризе, примите мольбу несчастной женщины, вдовы и матери, ищущей у вас защиты.

Он отступил на шаг, щеки его вспыхнули, и он в ужасе смотрел на Эстель, что склонила голову в знак смирения.

Лицемерка!

Сердце его бешено стучало в груди, а к глазам подступили слезы. Но отказать женщине, вдове и матери, смиренно просящей его о защите, он не мог, даже если бы и хотел. Вечером он скажет ей все, что думает. Но не сейчас. Сейчас он склонился к ней, подал ей руку, и помог подняться.

— Что вы, госпожа, позвольте мне самому склониться к вашим ногам. Ваша просьба делает мне огромную честь.

Глаза его были холодны, а щеки пылали. Глаза их встретились и он быстро опустил взгляд.

Графиня молча развернулась и поднялась обратно на трибуну, а публика шумела, радостно одобряя его решение.

— Теперь, когда все решено, покорно прошу всех присутствующих отведать лучших блюд, что приготовили повара прекрасной графини, — провозгласил герольд.

Во двор вынесли столы, скамьи, и начался веселый пир, который продлился несколько часов, до самого вечера. Гости ели и пили, и только Эдуар оставался в своей башне, не желая ни видеть никого, ни с кем разговаривать. Он смотрел в окно на Эстель, которая сидела между графом дОвернь и графом де Патье, и по щекам его текли слезы.

Ночью Эдуар ходил кругами в башне, то бросаясь к двери, чтобы поговорить с лицемеркой и высказать ей все, что накопилось в его душе, то к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха. Наверное, он ждал, что она сама придет к нему, но она не пришла. Утром голова его раскалывалась, он стал нервным, а глаза были красными от слез и бессонной ночи.

На рассвете в башне появились слуги, притащили бочку с водой, чистую одежду и начищенные доспехи. Молодой парень по имени Огюстен представился ему, как оруженосец, и пока Эдуар приходил в себя, рассказывал байки о том, что творилось в замке вечером, в то время, как Эдуар “отдыхал” в башне. Эдуар слушал в пол уха. В горячей воде он расслабился и ему наконец-то захотелось спать, а речь Огюстена казалась долгой убаюкивающей песней.

В церковь он решил не идти, выделив себе три часа на сон. Впрочем, возможно лучше было бы побеспокоиться о душе, чем о теле. Но Эдуар не хотел видеть ни Эстель, ни Марселя, ни кого-то еще, не хотел слышать насмешек за спиной. Если он хочет победить, он должен следовать своим же правилам. После сна, от которого он пробудился с огромным трудом, Эдуар приказал принести доспехи, облачился в кольчугу, в синий сюрко с гербом, пристегнул меч. Скорее всего потребуется турнирный меч, ведь граф де Патье вряд ли желает рисковать жизнью сына, но на всякий случай Эдуар взял боевой. Шлем, щит и турнирный меч Огюстен нес за ним.

Марселя де Сен-Жен Эдуар увидел мельком в галерее и махнул ему рукой. Марсель стоял в окружении своих людей, и тоже махнул Эдуару, показывая, что им есть, что обсудить после боя. Эдуар на секунду замешкался, но продолжил путь. Ему безумно хотелось поговорить с Марселем, рассказать о лицемерии графини де Шательро, но правила запрещали общение противников перед боем, и беседу пришлось отложить на потом. Идя по галерее, он больше не слышал насмешливых песенок. Куда-то подевались все горе-поэты, ему кланялись, кто-то желал удачи. Эдуар воспрял духом, вдруг ощутив себя прежним Эдуаром де Бризе, лучшим из лучших, победителем и любимцем дам. Он уже и забыл, как это, принимая как должное унижения и обиды. Как мог он скатиться до такого? Что сделала с ним обманщица, которой отдал свое сердце и которую он должен теперь защищать? Он разозлился, и злился до тех пор, как спустился во двор под звуки горнов и приветственные крики. Он закрыл глаза, сдерживая рвавшееся из груди торжество. Щеки его вспыхнули. Он был в своей среде, в своей стихии. Рука сама легла на рукоятку меча. А потом он оказался в центре за ночь сооруженного ристалища. Все вокруг смотрели на него. В одной ложе, прямо перед ним, сидел граф де Патье со старшим сыном, а с другого конца трибун — граф де Овернэ и графиня де Шательро.

Глаза его остановились на графине. Сердце замерло, а радостное настроение мгновенно сменилось смесью злости и нежности. Эстель встала, приветствуя его. Она снова была в белом. В белом бархате, отделанном золотом, в шикарном ожерелье с белыми агатами, и тонкой графской короне. На плечах ее был прозрачный белый шарф, расшитый алыми розами. Эстель сняла его, и, держа в руках, спустилась вниз по ступеням. Глаза их встретились, и Эдуар забыл, как надо дышать.

— Благодарю вас, шевалье де Бризе, за великодушное согласие защищать мою честь, — проговорила она, и протянула ему шарф.

Он опустил глаза, рассматривая алые розы. Розы. Розы, как и лилии, были в ее гербе. Она выбрала шарф с розами потому... Щеки его снова вспыхнули, он хотел отступить, но во-время вспомнил, что должен делать. Он встал на колени, изо всех сил сдерживая готовые сорваться с губ грубые слова. Эстель повязала шарф ему на руку, и внимательно посмотрела на него. Обычно холодные, глаза ее, казалось, обжигали обещанием страсти. Он склонил голову, пряча взгляд. Равновесие было нарушено, его всего трясло от сдерживаемых эмоций. Он поднялся, поклонился публике, и перевел глаза на бледного графа не Патье.