– Что же, положительные эмоции всегда способствуют скорому выздоровлению. Так что надо спеть.

– Главное, чтобы он вас не похитил из любви … к музыке.

– Напугали!
– Колесник блеснула зубами в улыбке, - Я, дорогой товарищ, в Тбилиси институт заканчивала. Вот где меня чуть было не украли.

– Горячие горцы?

Она рассмеялась почти беззвучно и строгим голосом пояснила:

– Не надо путать. Это же не Северный Кавказ. Красивых женщин в Грузии хватает и без меня. А вот хороших акушеров-гинекологов мало, особенно в сельской местности. Но мне уже пора. Я обещала спеть. Кому не заступать на смену - приходите послушать.

***

И чтения вслух по вечерам, и такие маленькие концерты потихоньку вошли в обычай как только на фронте установилось затишье. Колесник долго не хотели отпускать, как ни старалась она быть строгой и указывать на часы: “Отбой скоро, товарищи, дорогие. Режим надо соблюдать”.

– Наталья Максимовна, от всего Черноморского флота просим, - голос Кондрашова звучал почти умоляюще, - еще только одну.

– Да вы все эти романсы, наверное, уже наизусть знаете.

– Все можете знать только вы, как самый музыкальный доктор на этом участке фронта. А знаете что-нибудь морское?

– Нагорит мне из-за вас… - попробовала она последний довод.

– А мы присмотрим. Ромео, - Кондрашов подмигнул Яше Мельникову, - Будь другом, постой на вахте, чтобы при такой прекрасной женщине не говорить “на шухере”, чтобы никто мимо не прошелестел. Если что, нам от двери отсемафоришь.

И Колесник сдалась. Струны вздохнули под ее быстрыми пальцами. Задумчиво взяла аккорд, другой. “Что же мне спеть вам о море, товарищи?” И наконец, начала негромко, но твердо и уверенно, песню, совсем не похожую на прежние цыганские романсы, которых она так много знала.

Их было три: один, другой и третий,

И шли они в кильватер без огней,

Лишь волком выл в снастях разбойный ветер,

А ночь была темнее всех ночей.

При первых же словах ее воцарилась тишина настолько полная, что если бы в подземелье занесло хоть одну муху, ее полет был бы слышен даже из соседней палаты. Рассказ о гибели на минах трех эсминцев слушали в полном молчании. А занявший, как просили, пост у двери Яша застыл по стойке “смирно”.

Когда же песня закончилась, не аплодисменты, а общий вздох прокатился над притихшими слушателями. Первым нарушил молчание Кондрашов. Прихрамывая и опираясь на палку, он подошел к Наталье Максимовне и опустился на здоровое колено.

– Спасибо. От души, спасибо, дорогой наш доктор! Такая песня… наша, до самого сердца, - голос его чуть дрогнул.
– Вас на руках надо носить за такую песню, ей богу!

– Вам - не надо, пожалуйста, - отвечала Колесник мягко.
– Вам вредно ещё тяжести поднимать. И теперь точно отбой. Ложитесь пожалуйста сию же минуту.

– Слушаюсь, дорогая Наталья Максимовна. Значит, после победы подниму. Но за песню - искреннее вам военно-морское спасибо. От всего Черноморского флота, верно, братишки?
– обратился он к публике, по такому случаю приравняв и артиллерию, и пехоту к флотским.

Вот тут начали аплодировать, но к Колесник уже вернулась ее обычная строгость:

– Тихо! Вы так Соколовского разбудите. Все, товарищи, отбой и немедленно. Это приказ.

Приказ приказом, но как только погас свет, кто-то из раненых спросил громким шепотом:

– Товарищ Кондрашов, ну не томи уже! А что за история-то была, с теми эсминцами?

– Горькая, брат, история была. В Гражданскую еще. Сейчас-то понятно, англичане союзники. А тогда враг это был. И мин на Балтике понапихали как клецек. Вот на них наши и подорвались в девятнадцатом году. Три эсминца, «Гавриил», «Константин» и «Свобода». Ночью в октябре в шторм. С трех кораблей девятнадцать выживших. Я до войны был в Кронштадте, там могила их у форта "Красная горка". Там и песню эту впервые услыхал. И тогда взяла она меня за душу, да и сейчас не отпускает. Особенно когда такая женщина поет ее. Вот ей-богу братцы, как вышибем мы немцев из Крыма, будет в Севастополе праздник и салют, как полагается. Непременно будет. Вот тогда я ее на вальс приглашу. Вы все свидетели!

– Ты по плечу ли замахнулся, соколик?
– протянул кто-то из темноты.
– Она ведь замужем.

– Да не нуди, братишка, знаю я. Я же по-человечески. Возьму под козырек, все по уставу, и скажу, “товарищ капитан второго ранга, разрешите товарища военврача третьего ранга на танец пригласить?” Неужто откажет?

– Не должен отказать. По такому случаю, думаю, что не откажет, - согласился кондрашовский сосед, - Да у ней все песни до самого сердца пробирают. Такая женщина… глаза - что зенитки.

– Да ну тебя… - Кондрашов вздохнул, и голос его стал даже чуть печальным.
– Придумал тоже. Где тем зениткам до таких глаз?

***

Однако, оказалось, что совсем замаскировать затянувшееся выступление Колесник не удалось. На следующее утро Репиков уловил капитана из выздоравливающих за попыткой поднести одной из медсестер кулечек с сахаром. С выздоравливающего спрос невелик, “Кругом, в палату, шагом марш!”, а медсестрой комиссар занялся вплотную. Нет чтоб выговор да отпустить - минут десять читал мораль.