— Ловко! — разом вскрикивают разгоряченные слушатели, почти все как на подбор здоровенные парни. — Недурно придумал дядюшка Ягуар.

— Вот так он задумал и придумал, — продолжает рассказывать падре Медиавилья. — И, как в сказках говорится, сказано — сделано. Улучив минуту, когда дядющка Кролик скрылся в ризнице, чтобы переоблачиться, забрался дядюшка Ягуар на амвон и завел свою проповедь. А морковники тут и говорят друг дружке: «Кто это так сладко заливает? Уж очень смахивает на дядюшку Ягуара».

Лущильщики кукурузы громко хохочут, услышав, что герои сказки говорят таким же языком, как они сами, а падре Медиавилья спокойно продолжает:

— А дядюшка Ягуар как ни в чем не бывало наговорил с три короба красивых слов, как это умеют делать некоторые мантуанцы, и все морковники закачали головами, закрыли глаза и сидят себе тихонечко, не шелохнутся. «Ну вот все они и разомлели, — думает про себя дядюшка Ягуар, — обед мне теперь обеспечен».

А кролики вовсе и не разомлели, а просто задремали от скуки, потому как они ни словечка не разобрали из всей этой красивой чепухи. И случилось бы тут как раз то, о чем мечтал хитрый Ягуар, если бы в ту минуту не явился дядюшка Кролик, который, увидев своих сородичей, что называется, в зубах у дядюшки Ягуара, выскочил на середину часовни и закричал благим матом; «Братцы и сестрицы, держите ухо востро! Этот проходимец собрался сперва вас усыпить, а потом устроить из вас себе угощенье!» Тут все морковники разом проснулись и, поджав хвостики, бросились во главе с дядюшкой Кроликом наутек… А дядюшка Ягуар так и остался в своей пестрой яркой накидке облизывать усы и глотать слюнки, и это было все, чем он позавтракал в то утро.

Так, под смех и прибаутки, скоро очистили все початки.

Только один из слушателей сидел задумчивый и печальный, с нетронутым початком в руках. Только он один и не смеялся.

— Что с тобой, Дичок? — спросил его падре. — Тебе не понравилась сказка?

— Нет, понравилась. Даже больше, чем вы думаете. Ведь я и есть один из этих морковников, которых чуть не слопал Ягуар. Только с той разницей, что меня разбудил сам Ягуар своей лапищей… Вон видите, у меня до сих пор на щеке знак остался!

Падре Медиавилья задумался. Ясное дело, притча вышла у него не слишком в евангельском духе.

В падре Медиавилья жил еще другой человек, сторонник либеральной партии, который рассуждал о себе и своих убеждениях примерно таким образом:

— Мы пойдем на сборища и выиграем выборы, но если зловредные консерваторы учинят нам пакость, мы пойдем на них войной и воздадим им по заслугам. Я говорю «мы пойдем» потому, что я тоже засучу рукава и подоткну сутану, — пускай все видят, что я тоже муж чина, и не из трусливого десятка, черт подери! Вы еще увидите, каков этот к Росендо Медиавилья, когда он начнет помахивать своим свинцовым кропилом.

И падре показывал всем свой огромный мушкет. И неизменно добавлял:

— Ведь вы сами знаете: богу богово, а кесарю кесарево!

Так он разглагольствовал на сборищах своих политических единомышленников, которые устраивались в вечера, свободные от маисовых месс. С этих сборищ даже самые робкие люди уходили в крайнем возбуждении, так их разгорячал жар речей падре Медиавилья и чтение газет, выступавших проотив правительства. Газеты эти приходили из столицы, и их складывали целыми штабелями на столе и стульях в скромной приемной дома священника.

Вот такого падре Росендо Медиавилья, а не балагура и весельчака, рассказывающего побасенки, от которых все покатывались со смеху, любил и уважал Педро Мигель. Он регулярно присутствовал на маисовых мессах всякий раз, когда приходила его очередь.

И каждый раз, когда его посылали в город за покупками, он приходил к дому священника и проводил долгие часы в беседах с падре Медиавилья или просто молча сидел подле него, пока тот читал молитвы или писал ответы на многочисленные письма своих единомышленников по партии из других городов. В эти часы Педро Мигель обычно разглядывал газеты, валявшиеся повсюду в доме: «Голый раб», «Мушкет», «Бунтарь», «Осы». Особенно нравились ему «Осы», и однажды он сказал священнику:

— Дайте мне, пожалуйста, эти листки.

— Зачем они тебе? — удивленно спросил падре Медиавилья, стыдясь того, что ему приходится кривить душой перед этим шестнадцатилетним пареньком. — В этих газетах, кроме названия, нет ничего интересного.

— Что вы; да я уже все их прочел от начала до конца, пока вы молились и писали письма. А потом они мне нужны вовсе не для забавы, вы сами это знаете.

— Да, конечно, я знаю. Во время маисовых месс единственный, кто не смеется над моими сказками, это ты. Нехорошо, мальчуган. Надо уметь смеяться, ведь смех — это дар божий, которым он хотел отличить нас от тварей. Хотя, по правде говоря, он этого не достиг в полной мере, но тут уж не наша вина.

— Дайте мне их на время, — настаивал Педро Мигель, — не обращая внимания на намеки падре. Я вам верну их в целости и сохранности.

— Но зачем они тебе нужны, если ты их уже прочитал?

— Чтобы прочитать их рабам из Ла-Фундасьон.

Падре Медиавилья глубокомысленно поскреб ногтем указательного пальца свою поросшую щетиной тонзуру, что указывало на его желание как следует обмозговать просьбу Дичка, но тот, не ожидая ответа, добавил:

— Прочитать их голым рабам, чтобы они перестали бояться мадеполама.