Шрифт:
— А ну-ка! — снова выкрикнул Хуан Коромото, и счастливая улыбка озарила его лицо.
— Сейчас он тебе задаст! — закричали приверженцы Коромото. — Держись, Питирри!
И молодой трубадур, уставившись на майский крест, звонким голосом запел:
Не вольготно ль рыбе в море? А она себе, заметь, попадает прямо в сеть, прямо в сеть, себе на горе! Бьется рыбина в сетях, но прорвать не может сети, потому — всего пустяк ей осталось жить на свете! Бьется, выпутаться силясь, но напрасен этот труд: души, что на свет явились, все когда-нибудь…Последовала обычная в таких случаях пауза, и вместе с хором голосов Коромото насмешливо заканчивает:
…помрут!И, не поворачивая головы, он небрежно бросает своему сопернику:
— Вот в таком духе, старик.
— Ну что ж, — отвечает Питирри. — Послушай и ты:
Вижу, валится стена славного Иерусалима… Труд людской — мгновенней дыма, наша мудрость — непрочна! Оттого я не опешу завалить свой угол сором: небеса пытая взором, путь свой дольний завершу! Шар земной меня везет, не кричу ему: «Постой-ка! …И земля и небосвод — очень хрупкая… …постройка!»— Здорово сказано! — кричат довольные сторонники Питирри.
Но Сесилио уже не слушал, как ответил Хуан Коромото. Ведь это он сам когда-то декламировал рабам знаменитые стихи Кальдерона, сам заронил в благодатную народную почву это драгоценное поэтическое зерно, которое дало такие нежные всходы среди, казалось бы, столь грубого бурьяна. И сейчас Сесилио испытал бы необыкновенное удовлетворение — такое же, какое он испытывал, слушая рыцарские романсы, перекочевавшие в деревенские куплеты, — если бы первые стихи, прочитанные Коромото, не навеяли на него, всецело поглощенного своим несчастьем, печальные воспоминания о других стихах, которые произносит Сехизмундо. О, как они подходили к его состоянию! Они даже чуть было не сорвались с его уст:
Торопить хочу я небо, раз оно со мной так грозно…Еще долгое время состязались Коромото и Питирри, импровизируя стихи на печальную тему, предложенную первым сказителем. Хосе Тринидад, видя, что разгоряченные трубадуры готовы сцепиться в рукопашной схватке, приказал снова запеть фулии, но Коромото, словно не слыша приказа, продолжал декламировать,
Пусть весьма учтивы бабы, все изменщицы как есть! Я хочу одно привесть доказательство хотя бы: стыд и срам забыла Ева и ввела Адама в грех. Но за то уж без помех поднялось Познанья древо! Хоть и зелен, хоть и густ, все равно — засохнет… …куст!Педро Мигель, заметив, как ему показалось, насмешливую улыбку Луисаны, больше не смотрел в ту сторону, где сидели молодые хозяева. Теперь, услышав куплет Коромото, который явно не мог ей понравиться, он, вызывающе улыбнувшись, обернулся.
Но кресла, на которых они недавно сидели, были пусты. Педро Мигель, смахнув с губ ненужную улыбку, пробормотал:
— Ну и слава богу, что ушли эти воображалы.
Однако он почему-то сразу потерял всякий интерес к празднеству и вскоре уже сам шагал по дороге домой.
По другой дороге, ведущей к Большому дому, шел Сесилио, разглядывая безбрежное звездное небо и вполголоса взволнованно декламируя пришедший ему в голову романс:
Полночь бьет, душа в унынье, петухам вольно кричать… Из-за Клары, Клараниньи светлый граф не может спать! Граф, бессонницею мучась, бродит — Клара неверна! Жалко графа — только участь, участь графа решена…— Какая прелесть! — воскликнула Луисана, крепко сжимая локоть брата. — Прочитай его весь.
— Весь я уже не помню, — отвечал Сесилио. Помню только начало.
И, немного помолчав, добавил:
— А вот другой, который тоже на эту тему, я помню целиком:
Месяц май, счастливый месяц, месяц май — пора любви! В мае жаворонка песне отвечают соловьи! Все влюбленные ночами бродят парами вдоль стен, только я один в печали, угодил в сладчайший плен… Нет ни ночи мне, ни дня — извела любовь меня.— Этот мне не нравится, — сказала Луисана, — уж слишком грустный, прямо можно впасть в тоску.
Сесилио понимающе улыбнулся и вновь устремил взор в бездонное небо, где уже клонился набок Южный Крест:
Полночь бьет, душа в унынье, петухам вольно кричать…IV
Комната, где Педро Мигель жил в доме тетки, была ничуть не больше этой, в ранчо Эль-Матахэй, куда он вернулся спустя шесть лет после вынужденного отсутствия, и все же он нашел, что она стала много меньше, особенно низким казался потолок.