Педро Мигель повернулся и поглядел на говорившего. Это был незнакомый негр могучего сложения, с грубым лицом. Ухмыляясь с издевкой, он выдержал взгляд Педро Мигеля. Больше Педро Мигель не обращал на него внимания, продолжая с прежним неудовольствием смотреть на празднество.

Один за другим поднимались «дьяволы» и повторяли дикий танец, но каждый старался перещеголять предыдущего «дьявола» и в хитрости и в ловкости. Наконец этого добился, как о том возвестило единодушное одобрение зрителей, последний из ряженых, тот, в ком Педро Мигель признал Хуана Коромото. И тут все стали поворачиваться к управляющему Ла-Фундасьон, и среди общего крика послышались восклицания:

— Уж так повелось! Где хороший командир, там и хороший солдат!

На эти выкрики снова отозвался огромный негр с грубым лицом.

— Не больно ли много, это надо еще доказать!

Педро Мигель на сей раз не удостоил грубияна взглядом, но, когда к нему подошел один из работников Ла-Фундасьон, который только что обменялся хитрой улыбкой с незнакомым негром, управляющий спросил его:

— Кто этот человек?

— Я его не знаю, — отвечал пеон. — Мы с ним только словечком перекинулись, и больше ничего. Похоже, что он не из наших краев, я уже слышал, как люди спрашивали, кто он такой, и никто о нем ничего не знает. Судя по лицу, он…

— …далеко не праведник, — закончил Педро Мигель.

И, хотя весь этот разговор происходил вполголоса, негр, про которого говорили, ухмылялся, словно слышал и знал, о ком шла речь. Он что-то пробормотал, но слова его заглушили говор толпы и резкий барабанный бой. Пеон, с которым разговаривал Педро Мигель, не преминул заметить на этот счет:

— Ну и нюх у этого человека!

Тут началась сарабанда всех «дьяволов» — всеобщая пляска, без всякого ритма и лада; безудержно ревели барабаны, «дьяволы» скакали, прыгали, извивались и корчились по всей паперти. Первобытная Африка представляла на просторах Америки средневековый европейский фарс. Словно одержимые, «дьяволы» бешено штурмовали святыню, но, встретив непреодолимый отпор, откатывались назад; их неистовство передавалось и зрителям, которые повторяли те же жесты и телодвижения, что и участники дьявольской пляски.

— Ну, как тебе нравится, Педро Мигель? — снова спросил молодого управляющего падре Медиавилья. — Так они могут извиваться часами, пока не рухнут обессиленные, — в этом-то и состоит данный ими обет.

— Мне рассказывали, что это очень увлекательное зрелище, но, по правде говоря, я не вижу в этом никакой прелести, — отвечал хмуро Педро Мигель. — Я поеду своей дорогой.

Сказав это, он тут же отправился в путь. На душе у него было смутно и неприятно, но он не желал сейчас в этом разбираться.

«Дьяволы» исполнили данный обет, они плясали, пока без сил не грохнулись на землю; однако у негра Тилинго, сына старого раба Тилинго, небо не приняло его обета. Когда он вечером вернулся к себе в ранчо, весь перепачканный пылью, смешанной с потом, в изодранной одежде, с которой свалились почти все погремушки, дома его ждало несчастье — умер его единственный сын.

Безутешно рыдая, жена Тилинго обняла мужа. Но он стоял, точно бесчувственный, и молча смотрел на бездыханное худое тельце, которое знахари так и не сумели исцелить от порчи, и вдруг покорно пробормотал:

— Уж такое счастье у негра — умереть маленьким и стать ангелочком.

И этими же словами он ответил на соболезнование Педро Мигеля, когда тот поздно вечером возвращался из Лома-дель-Вьенто к себе домой и проездом заглянул в ранчо Тилинго..

Это было убогое жилище: земляной пол, кое-как обмазанные глиной стены из пальмовых веток, вся почерневшая от дыма очага соломенная крыша. За стеной в крошечном загончике рыл землю поросенок, и его хрюканье сливалось с причитанием женщины и тихими словами Тилинго.

В темных углах ранчо, там, где обычно хозяева спали, теперь были разложены рогожи, на которых хранился урожай, скрытый от глаз тряпьем, повешенным на веревке от стены к стене. В дальнем углу, где принимали гостей, висел огромный кувшин, привязанный к вбитому в пол колу, рядом у стен стояли скамьи для гостей, сейчас занятые негритянками, товарками и соседками хозяйки дома. Посреди ранчо возвышался стол, на котором среди скромных лесных цветов лежал скончавшийся младенец. Гробиком ему служил ящик из-под свечей, открытый с одной стороны и наклоненный для лучшего обозрения. Лицо младенца было искажено гримасой предсмертной судороги. Глаза, со вставленными между веками палочками, широко открыты.

В спертом воздухе жалкого ранчо стоял душный запах цветов, украшавших гроб, и едкая вонь навоза, которой тянуло из поросячьего загона. Время от времени жена Тилинго громко вскрикивала, и ее рыдания тут же подхватывал сочувственно-жалобный хор негритянок. Поросенок хрюкал и остервенело копал рылом навоз, отчего вокруг еще сильнее разносилась нестерпимая вонь. Снаружи, у стены ранчо, в группе мужчин кто-то сказал:

— Должно быть, его, как положено, зажарят.

Педро Мигель гадливо передернул плечами и еще больше насупил сдвинутые брови.