Три часа. До рассвета недолго, ночь коротка. Я бужу отряд и отдаю приказ готовиться. Наган проверен, обойма полна. Луна низко нависла над штабом, ночь уходит в мертвом сиянии. Новый день спешит, приближается. Надо и нам торопиться «до рассвета» и ни мгновеньем позже…

Вдоль насыпи по склону скрипит песок под ногами, слышен плач и ворчание, крики и топот сапог. Гнетущая тишь в беспощадной ночи, блеск штыков и рыдания. Так только шествует смерть! Тихон и Лешка ведут под руки Тимоху, идут не спеша, осторожно. Два нагана в руках, две винтовки за спиной. Парень стонет, трепещет, тело изнывает в страшном предчувствии.

— Що ви робите, браття, ой, брати голубчики? Пожалійте, браточки. За що це, боже мій, за що вы душу губите? Боже мій, убьють! Ой, не можу, пожалійте, не можу…

Тимоха упирается, плачет, хочет пасть на колени. Он шагу больше не ступит, это немилосердно. Руки треплют рассыпанные космы, собирают и откидывают их.

— Что ты кричишь? — сердится Тихон. — Горланишь, как баба, а еще бандит! Не резать же будем, совесть имеем. Чего слезы льешь? Сказано же — не всем до социализма дожить. Не тебе, дураку, другим лучше будет — детям, жене. Ну, тише, поплакал — и хватит.

Другой идет молча, все больше умеряя шаги. Внезапным рывком пытается бежать, скалит рот и хищно кусается. Глаза его сверкают, бегут, кружатся. Трудно им, слабым и маленьким, быть в ответе за всех…

Я иду вдоль железнодорожной насыпи, слышу стоны Тимохи и думаю: живут люди на свете по-разному, а страдают одинаково. Снова и снова спрашиваю я себя: только ли смерть примиряет врагов?

Тихон и Лешка спускаются с насыпи к зреющим полоскам ржи. Высокие колосья гнутся, шевелятся под грузным сиянием луны.

— Становись на колени! — начинает сердиться Тихон. — И охота тебе людей изводить! Полагается встать — подчинись! Не выводи ты меня из себя, хуже будет.

Я вытираю холодеющий лоб и скорбно склоняю голову. Общественное бытие определяет сознание, люди — только дети среды, почему же те, кого среда обманула, должны жизнью платиться?

Слышится выстрел — и вслед голос Тихона:

— Давай другого.

Парень вспугнутым зверем бьется в руках, кусает людей и что-то бормочет. Лешка смеется, — чего захотел, воды ему дай. Потерпи, обойдется.

Под насыпью навзничь разметался Тимоха, руки раскинуты, ноги врозь, только русые космы, словно причесанные, ровно лежат.

— Стой, сволочь, стреляю!

Выстрелы сыплются один за другим. Раненый бежит и тонет во ржи. Ночь, пронизанная пулями, никнет, и предутреннее небо встает. Рассвет спешит, приближается…

— Сволочь, — сердится Тихон, — думал, степенный человек, а он жулик.

Люди топчут высокую ниву, ищут бежавшего врага. Кровавый след уходит глубже и глубже, хлеб ложится шире и шире. Встает новый день, веселый и довольный, — не зря он спешил, мир молод, жизнь хороша и прекрасна…

Тихон склоняется над раненым и говорит ему с укоризной:

— Дурная голова, людям хлопот наделал и себе мучений.

Он спускает курок и отходит. Парень остается лежать с широко открытыми глазами. Трупы сваливают в яму на виду у ясного солнца. Лешка пляшет и топчет ногами, сравнивает могилу с землей.

— Иди, иди, малоумный, — сердится Тихон, — небось люди лежат, не собаки…

Никто не заметил мужичка на дороге. Он стоял у межи, согбенный, печальный, роняя слезы в истоптанную рожь.

Я опускаюсь на пень срубленного дерева, закрываю глаза, и видится мне снежная равнина, окутанная метелью, вдали опушка леса, за лесом городок. Мороз несется по открытому полю, сковывает меня, мальчишку, холодит стынущее тело. Окоченевшие ноги едва ступают, слезы закрыли свет, мысль бьется, как сердце в груди: никакой передышки, бежать и бежать. Мороз хватает мечтателей, усыпляет и душит их. Мороз ложится на пути, предо мной встают видения, они зовут присесть, отдохнуть и подумать. «За лесом городок, в каждом доме печка и пузатый чайник на ней. Прислонись, мальчик, к дереву, вообрази, как там уютно…» Нет, ни за что, он не должен, не смеет. Вот и город, победа, лес позади, можно думать, мечтать… Но кто желает того, что имеет?

И сейчас у меня такое же чувство: я, солдат революции, исполнил свой долг, гнал сомнения, неверие. Пусть только смерть примиряет врагов. Кого среда обманула, должен жизнью за это платиться. Никаких колебаний, я не должен, не смею, но где конец лесу? Придет ли крепкая, вера, чтоб не жалеть того, что имеешь?

— Приговор исполнен, — рапортую я.

Нелегко это сделать впервые. Командарм понимает. Он желает отряду успеха. Я благодарю и прощаюсь со Шпетнером. Мы будем соседями, наши станции рядом, и в минуту опасности друг другу поможем. Пожатие руки — и мы расстаемся. Вслед за отрядом я взбираюсь на «броневик».