Для ученых долго оставалось загадкой: почему слоны в неволе рано умирают, достигая примерно шестидесяти — семидесяти лет? Рано погибают и человекообразные обезьяны в зоологическом саду. Менее долго, чем на воле, живут зайцы, вдвое меньше обычного — свиньи. На это возможен один только ответ: и те и другие лишены привычного труда. У одних отнята возможность ворочать свое огромное тело, другим не приходится носиться по деревьям, мчаться во весь опор от врага, догонять его и вступать в единоборство. Ведь только этим поддерживается их тормозная система дыхания и кровообращения, которая дарует им долголетие.

Это удивительное исследование стало темой романа «Они узнали друг друга».

Что труд создал человека, а история — не что иное, как формирование его трудом, — известно давно. Неожиданно ново, что природа награждает долголетием и превосходной организацией тех, кому в жизни предстоит потрудиться. Совершенство организма и труд неотделимы. Скрепленные взаимными узами минувшего и будущего, они только в этой связи гармоничны. А дух? От чего зависит его взлет? Не так уж редко в хилом теле заложены высокие нравственные достоинства. Где связующие нити между телом и духом? Или душевные силы черпаются из другого источника?

Что, если проследить встречу двух начал — трезвого ума, крепкой плоти с физической немощью, озаренной чувством нравственного долга?

Впервые научные мотивы подсказали мне литературный сюжет.

Их было двое: профессор, одержимый врожденной одышкой — результат кислородного голодания, — и другой — научный сотрудник, спортсмен, побывавший на вершинах недоступных гор. Детство и молодые годы профессора были омрачены страданиями, и он посвятил себя изучению суровых законов газообмена, ставших для него и многих других роковыми. От рождения до самой смерти человека преследует кислородный голод. И первый крик младенца и последний вздох старца рождаются из удушья. Даже труд — благословенный, полезный труд — обедняет артериальную кровь и отягощает дыхательную систему.

И у колыбели ребенка, и в клинике, и в лаборатории ученый домогался узнать: нельзя ли приучить организм обходиться немногим, сокращать свои нужды, когда кислорода мало или вовсе его нет? Четыреста кубических сантиметров — жизненный запас, а если приток воздуха не на минуту, а на пять остановится, неужели погибать?

Случилось, что профессор и научный сотрудник были завалом отрезаны в шахте от внешнего мира. Нависла угроза задохнуться от газов, выделяемых почвой. Первой жертвой должен был стать страдающий одышкой профессор, и именно он проявил душевную стойкость и мужество. Ученый внушил помощникам, что каждый должен изучать свое самочувствие до последнего вздоха. «Не нам, другим эти записи пригодятся», — напутствовал он их. Лишь один из помощников отказался исполнить свой последний долг. Он симулировал отравление, обрушился упреками на профессора, затеявшего опасную экспедицию, и изнемогал от страха. Этим малодушным человеком оказался тот, кто не раз побывал в опасных экспедициях и дважды — на вершине Эльбруса, где кислорода не так уж много…

Неуязвим был старый больной ученый, его в эти часы поддерживало чувство долга. Ни силы, запрятанные в мышцах, ни трезвый ум не идут в сравнение с волей, направленной на выношенную в муках цель.

Связующие нити между телом и духом были найдены: мышцы и рассудок сильны и непобедимы, когда их покоряет всесильная мечта.

Когда завал был устранен и группа выбралась наружу, спортсмен — научный сотрудник смущенно заметил профессору:

— После того, что произошло, мы с вами, вероятно, работать не сможем.

— Почему? — удивился ученый. — Ничего порочащего вас мы не увидели, именно таким я вас и представлял себе. Теперь, когда мы ближе узнали и глубже заглянули в души друг другу, нам с вами только и работать.

Книга была закончена, проследовала своим путем к печатному станку, а мысль не унималась. Из двух ли начал — плоти и творческой мечты — слагается наша деятельность, только ли из них? А талант? Не в нем ли главная суть? Все поражающее наше воображение, прекрасное и величественное мы кратко именуем дарованием. Нам не мешают восхищаться чудесным творением недобрые слухи о душевных качествах творца. Мы охотно прощаем признанному таланту то, что привыкли осуждать в других.

Не слишком ли много уделяем мы внимания таланту — понятию, не доступному анализу, а следовательно — нашему разуму? Кто и где определил его сущность, где грань, разделяющая средние человеческие способности от более высоких, дарованных природой?

Люди, щедро наделяющие этим лестным эпитетом художников, музыкантов, литераторов и ученых, несправедливы к тем, кто трудом и смекалкой создали и обогатили современную цивилизацию. Не сотворена же она талантами, не их усилиями единственно увенчано благополучие человечества.

Вопрос этот часто вставал предо мной, и не раз приходилось теряться в догадках, к какому разряду отнести оригинального, трудолюбивого и проницательного человека, сильного искусством действовать наперекор общепринятым представлениям, лепить и переделывать творения природы на свой лад.

Я знал человека, у которого пчелы и крысы стали помощниками в его сложном селекционном труде.

На опытной станции были более и менее благополучные сорта слив. Одни цвели одиннадцать дней — и как раз в пору дождей и туманов, когда нормальное опыление невозможно. Был и другой сорт, который опыляется при любой погоде и плодоносит в срок. Сорта переопылили, и полученные косточки гибридных сортов посадили в почву. Десять лет спустя созрела слива со всеми добрыми качествами родителей. Предстояло размножить новый сорт, отобрать лучшие плоды и высадить их косточки. Это оказалось делом нелегким, почти неосуществимым. Ни одна химическая лаборатория не оценит так качество плода, как человек. Только пробуя сливу на вкус, можно решить, какая действительно лучшая, а много ли их перепробуешь…