— Что вы молчите, евреи? — вдруг вскрикивает Иося, ударяя себя в грудь. — У вас отбирают толкучку, вашу родину, обетованную землю… Молите его, падайте перед ним на колени, плачьте, чтоб вас не губили!..

Мунька носится взад и вперед, от одного к другому, что-то нашептывает, кого-то уговаривает… Он не склоняется больше, как подрубленное дерево, не ковыряет пальцем в носу. Возбужденный, он напоминает неспокойного Нухима.

— Молчите! — упрашивает он торговку баранками и конфетчика. — Довольно вам в грязи жить! Ефим Исакович добивается вашей пользы. Снесут ваши лотки в одном месте — поставят в другом…

Толпа расступается и пропускает старика в черном люстриновом сюртуке, с толстой палкой в руке. Он хмурит густо заросшие брови и гладит седеющую бороду.

— Вам придется, молодой человек, уступить… Не дело губить евреев…

Он говорит строго, как взыскательный судья. Все утихают, слышно только, как громко икает Мотель-жестяник. Глаза толпы с упреком обращены к инженеру.

— Это недоразумение, ребе, — дергая пуговицы на своей тужурке и смущенно улыбаясь, говорит инженер. — Толкучка станет благоустроенной, местом, приятным для труда и торговли. Мы не разрушаем, а улучшаем ее…

Взгляд его обращен к Шимшону, точно он спрашивает: «Не так ли, мой друг?»

— Никто не просит вас об этом, — одолев икоту, выкрикивает Мотель-жестяник, — оставьте нас в покое…

Уховский заметил суетливость Муньки. Виданное ли дело, чтоб мальчишка вмешивался в дела взрослых?

— Чего тебе надо? Убирайся за прилавок!

— Подождите, я попрощаюсь с дядей, — спокойно врет Муня и мгновенно исчезает в толпе.

Он протискивается к Козачинскому, торговцу хламом, и пробирается уже к Иосе, но в этот момент рука Уховского крепко хватает его за плечо и толкает в лавку.

— Сукин сын, агитатор! Куда суешься? Какого черта ты его защищаешь? Кто он тебе, брат, сват, этот Ефим Исакович?..

Ефима Исаковича не хотят понять. Упрямцы твердят свое, молят и плачут, грозятся и снова упрашивают:

— Знаем, как это бывает… Начинают с того, что переделывают, а кончают тем, что ломают… Как торговали отцы и деды наши, так будем торговать и мы…

В таком случае он им ни капельки не уступит, пусть жалуются на него. Пожалуйста, хоть сейчас.

Раввин опирается на толстую суковатую палку, строго оглядывает инженера и сдержанно цедит:

— Это дерзость, молодой человек, позор! Вы выступаете против целой общины… Нехорошо!..

Распаленный Иося уже тут как тут:

— Обещайте нам, Ефим Исакович, подумать… Сейчас вы взволнованы…

Инженер перестает улыбаться, щурит глаза, словно изгоняя из них удивление, и сухо спрашивает:

— Я не понимаю, ребе, зачем они вас побеспокоили?

— Когда коршун преследует птицу, — звучит строгая аллегория, — птица ищет спасения за спиной человека.

— Вы оскорбили меня, ребе, я не заслужил этого…

Толкучка бурлит. Ефим Исакович, возмущенный, дергает пуговицы своей тужурки. Раввин сжимает палку, торгаши, ремесленники и нищие беснуются, угрожают анафемой новоявленному врагу.

Сто лет толкучка не ремонтировалась, сто лет понадобилось, чтоб народился изменник, предатель братьев во Израиле… Жестокое судилище окружает инженера. Он бледнеет, пугается, вот-вот он отречется от своих слов, признает незыблемость мира, разумность всего сущего, неизменность вещей…

Многоустая толпа умолкает, все взоры устремляются на высокую, толстую женщину с крепким, мясистым подбородком и париком, целомудренно скрывающим остатки ее собственных волос. Она бесцеремонно расталкивает евреев и с видом хозяина толкучки подступает к инженеру:

— В чем дело, молодой человек?

Голос у нее грудной, звучный, движения рук угрожающие, тяжелые.

— Что здесь творится, га?

Решительный взгляд в сторону толпы и еще один шаг к инженеру.

— Что вы молчите? Языки проглотили?

— Он хочет сломать толкучку, — почтительно шепчет ей Иося, и голос его мягко стелется, никнет. — Она мешает ему…

— На вас, Зельда, вся наша надежда. Нас хотят зарезать…

Она не слушает больше окружающих, выпрямляется и оглядывает инженера с головы до ног.

— А ты что скажешь?

Зельда замечает его улыбку, глаза с застывшим в них изумлением и пренебрежительно кривится:

— Откроешь ты, наконец, свой рот?

— Чего вы от меня хотите?

— Она хочет того же самого, что и мы, — отвечает ему торговка баранками.

Зельда поднимает свою тяжелую руку и опускает ее, как шлагбаум.

— Молчите, евреи, я сама поговорю с ним!

Ефим Исакович делает движение, чтоб уйти, но она заступает ему дорогу.

— Оставьте меня в покое, — просит он ее, глазами призывая на помощь человека с кокардой. — С какой стати вы так разговариваете со мной?