Машина легко, играючи взяла знакомый взгорок. Здесь, на ураганно рванувшем ветру, пропахшем мазутом и железной холодной окалиной, Алексей поневоле встрепенулся, огляделся… Понизу, почти у самой Волги, распластывался плоскокрышими цехами тракторный завод, сейчас притихший, без чада, с застывшими на платформах новенькими, цвета клейкого листочка, гусеничными тракторами, даже блаженно как-то вытянувшийся, расслабленный, крепко захлопнувший в дремоте тяжелые веки цеховых ворот; и только упрямый дымок над котельной напоминал, что этот вольно и беззаботно разлегшийся на берегу стальной Илья Муромец живет, дышит и при гудке готов немедля пробудиться и снова на всю страну тряхнуть своими рабочими доспехами.

Пробежав скользяще-ласковым, точно поглаживающим, взглядом по спокойным, без обычной дрожи, цеховым крышам и стенам, Алексей не мог не улыбнуться сочувственно: таким непривычным для себя и для других представал верный труженик-завод в этом праздничном чувстве покоя! Да и сам он, товарищ Жарков, секретарь обкома, если призадуматься, тоже не умел по-настоящему отдыхать: его мысли клубились, подобно тому же упрямому дымку над котельной. И он, наперекор недавнему своему настроению, решил: «Нет, еще рановато нам, большевикам, предаваться идиллическому чувству покоя и телячьим восторгам перед содеянным!»

Ворвались с ветерком в Нижний поселок, в затишье пятиэтажных, плотно сдвинутых, как плечистая колонна демонстрантов, кубически-угловатых зданий в обвислых флагах и полотнищах, с первыми огоньками в кухонных окошках и багрово-плавким отблеском заходящего солнца в темных стеклах…

ЗИС остановился у дома, который отличался от себе подобных разве только свежестью праздничной побелки: здесь поселились руководящие товарищи Тракторного завода.

Нужно было подняться на четвертый этаж и нажать кнопку звонка квартиры № 34, где жил Трегубов, начальник механосборочного цеха, хлебосольный хозяин, инициатор праздничных застольных встреч старых друзей; но, странно, поднимаясь по лестнице, Алексей начал замедлять шаги, пока наконец и вовсе не остановился посередине пролета, беспомощный, с ощущением внезапной слабости.

«Что робеешь, волнуешься, как юноша, товарищ Жарков? — стал он подтрунивать над собой, стараясь в то же время независимо улыбаться, как будто слабость принадлежала второму, жившему в нем, человеку. — А дело-то простое! Ты надеешься, ты хочешь увидеть Анку. Только зачем тебе, собственно, надо повидаться с нею? Ведь все уже в прошлом, друг ты мой Лешка! Значит, нет нужды ворошить былое, а надобно поскорей подниматься на четвертый этаж, где тебя давненько, наверно, ждут-поджидают старые верные товарищи!»

Он сделал несколько шагов, однако опять, сам того не замечая, остановился, словно второй человек, тот самый робкий волнующийся юноша, все-таки взял над ним свою власть и увлек с этих шлакобетонных ступенек в минувшее — в полынную выстуженную степь, в молодость…

…Метет по степи сухая, по-змеиному шипящая поземка. Тоненько и жалобно стонут в снежной круговерти провода. Горбатые сугробы по-медвежьи улеглись поперек железнодорожного пути. Кажется, отрезана стройка от всего мира… Но вот слышатся сквозь стон и вой паровозные гудки. Значит, добрались-таки через все заносы комсомольцы-семитысячники! Иди встречай их, Алеша Жарков, новоиспеченный заведующий отделом подбора и подготовки кадров!

Держа флаг над головой, Алеша кидается по шпалам к поезду; за ним бежит вприпрыжку вся комсомолия Тракторостроя. А навстречу из вагонов-теплушек несется песня: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка!» Только, видать, еще далеко до последней остановки! Еще нужно в коммуну много путей прокладывать! И приезжие парни и девчата с деревянными сундучками и фанерными баулами, подталкивая друг друга, выпрыгивают из обжитых теплушек на мороз, на ветер. Спрыгнув, они тут же принимаются играть в снежки, тузить один другого для сугрева, бороться. Их здоровые деревенские лица горят румянцем; жаркое дыхание опаляет друг друга; надежно подшитые валенки с хрустом давят снег…

Алеша доволен: прибыла верная замена сезонникам-отходникам! Не спеша обходит он вагоны. Красный флаг над его головой — как вызов метельным вихрям. Приезжие завороженно смотрят на всплески кумача и идут следом за Алешей, молча признав в нем комсомольского вожака. Но у последнего вагона — заминка. Он наглухо заперт; из-за дверей доносится остервенелый топот. Позади Алеши кто-то говорит с восторгом и насмешкой: «Эва, как саратовские русского отплясывают!» И когда примороженную дверь с визгом открывают, Алеша видит жалкую и трогательную картину. Каблучками туфелек и ботиков пристукивают трясущиеся, как в ознобе, девушки в тоненьких летних пальто, в беретах и платочках. А крохотная печурка обкуривает их сизым чадом и придает худеньким фигуркам что-то нелепое, фантастическое.

«Ну, с ними-то, городскими, будет морока!» — решает Алеша и, чтобы не поддаться жалости, а заодно и власть показать, покрикивает:

— Вы что ж это, на экскурсию приехали?.. Почему не слезаете? Или вам платформу подавай? Только нет, нет у нас ни платформы, ни станции! И бараков мало! Половина — недостроенные: сезонники бросили, ушли… Так что придется достраивать сейчас же, немедленно! Иначе всю зиму пропляшете.

— А ты нас не запугивай! — раздается спокойный и презрительный голос. — Если были бы пугливые — не приехали.