Между тем курс моего лечения заканчивался. Близилась пора отъезда в Эссен, где знакомились с опытом немецких металлургов мои товарищи. На прощанье профессор Гельвиг организовал в мою честь поездку на Боденское озеро на новеньком „оппеле“.

Выдалось солнечное утро. Ласковые ветры с близкой Атлантики как бы уже несли теплое дыхание весны. Зацветал миндаль. А горные леса Шварцвальда встретили нас терпким, ожившим запахом сосны. Гильда уверенно вела машину по крутым дорогам и сквозь тоннели. Наконец, спустя несколько часов, с перевала в суровых пихтах я увидел разлитую по земле нежную синеву…

Это и было Боденское озеро, щедро расплеснувшееся между Германией и Швейцарией. С юго-запада над ним нависали тенистые Альпы, зато на северо-востоке ярко зеленели пологие холмы, а еще ярче — речные долины, в которых гнездились небольшие курортные городки.

Примерно через час мы уже сидели в приозерном ресторанчике приветливого Меерсбурга. Было свежо: со стороны Альп, из Швейцарии, тянул сырой ветерок, надувал полосатый тент над нашими головами. А на столе жарко дымились в собственном жиру голубые лососи, принесенные кельнером с косой, как у фюрера, челкой. И для меня, как, впрочем, и для моих спутников, было истинным удовольствием есть нежное, тающее во рту мясо и смотреть на озеро, на снующие белые пароходики. Одно только досаждало мне — резкий, какой-то взвинченный говор ресторанных посетителей.

Я стал поневоле прислушиваться к голосам. Один из них даже напомнил мне грубоватыми армейскими интонациями голос полковника Эриха Фюльграбе, о котором, помнишь, я писал в первом письме.

„Перестань всхлипывать, Гретта! — доносилось до меня. — Слезы в день проводов твоего жениха позорят немецкую девушку. Возможно, очень скоро твой Пауль сфотографируется у стен Московского Кремля и пришлет тебе в утешение свой исторический снимок. Это говорю я, твой дядя, бывший офицер, который кое-что смыслит в военной стратегии и тактике и понимает нынешнюю обстановку не хуже штабистов!“

Разумеется, тот хвастливый, вызывающий, громкий голос не могли не слышать и сам профессор, и его дочь. Но они сделали вполне отсутствующий, благопристойный вид и заговорили о предстоящем моем отъезде в Эссен, о том, какой это могущественный город — индустриальное сердце всего Рура, как он поражает человека в первый приезд и т. д. Но я долго находился под впечатлением самоуверенных слов бывалого вояки о захвате Москвы в недалеком будущем и в душе негодовал на его воинственную кичливость. Для меня, русского, это было личным оскорблением. Я недоумевал: как же можно было произнести эти кощунственные слова, если между моей страной и Германией развиваются самые наилучшие отношения. И вместе с тем меня знобил изнутри неприятный холодок. Я не мог не вспомнить твоего брата Прохора, его слова о том, что Германия рано или поздно обрушится на Советский Союз…

Дальнейшие события, казалось бы, еще более подтверждали правоту твоего брата. Но все по порядку…

Вскоре я покинул Баден-Баден. Рур меня встретил дымовой завесой. Уже к северу от Кельна видимость стала не больше одной мили. Из частокола труб вырывались самые пестрые удушливые дымы: черные, красные, оранжевые, желтые, белые… В дыму, сквозь преломленный свет, маячили, как средневековые замки, домны металлургических заводов. Глядя на них, уже забудешь всякие идиллические пейзажи и пасторали. На душу так и веет грозной индустриальной тевтонской мощью. Даже сам узор кольцевых центров Рура внушает какой-то почтительный страх. На карте он напоминает тень гигантского легендарного волка Фенриса, рожденного демоном огня Локи и великаншей Ангурбодой, брата змея Митгардта. Согласно германской мифологии, этот свирепый волк был прикован волшебной цепью, но сорвался с нее и растерзал бога Одина…

„А на кого теперь, после растерзанных многих стран Европы, набросится этот ненасытный Фенрис?“ — мучила меня навязчивая мысль, особенно когда я поселился в Эссене.

О, немецкие металлурги знают свое дело! У них выплавляется отличная шарикоподшипниковая сталь. Как только накаленный обрезок ее бросают в холодную воду, она взрывается, точно петарда, и разлетается на куски. Это — предел твердости, это алмаз, а не сталь! Тут нам есть чему поучиться. Да и вообще немцы всегда точно выдерживают время плавки. При разливе стали у них не бывает потерь. Они не вводят в плавку никель и молибден „на глазок“, как еще случается у нас, и не завалят сырую руду при полировке…

Все это я, стажировщик, подметил на металлургическом заводе Круппа, на самой мощной печи „Зигфрид“. Этот завод — подумать только! — производил несколько тысяч различных по составу и свойству сталей, в том числе и листовую быстрорежущую сталь, пока еще плохо освоенную нами. И все же общая технология плавки у нас в стране поставлена лучше — гордись, Ольга! Немцам у нас на стажировке тоже есть чему поучиться!

День за днем я все глубже проникал в производственную жизнь концерна Круппа и в жизнь самого Эссена.

В город прибывали все новые и новые эшелоны военнопленных из Франции, Польши, Чехословакии, Бельгии, а также жители оккупированных стран и завербованные рабочие-иностранцы. Под охраной эсэсовцев и личных полицейских Круппа изможденных, голодных людей разводили по концентрационным лагерям, возникавшим, как язвы, вокруг большого дымного города, где, по словам вербовщиков Заукеля, „пребывает сердечный покой“.

В лагерях, как я узнавал из разговоров с местными жителями и охранниками, заключенные получали деревянные башмаки, одеяла со штемпелем в виде трех крупповских колец и форменную тюремную одежду — синюю, в широкую желтую полоску. Затем производилась сегрегация. Евреи, как люди самой низшей ступени, носили на одежде желтые нашивки, а головы еврейских девушек выбривались. На спинах поляков была нашита большая буква „Р“. Всем же прочим рабочим из восточных стран Европы предписывалось носить на одежде синий прямоугольник с надписью „ОСТ“ (он был нашит на правой стороне груди). Остальные рабочие получали белые, синие или зелено-белые повязки. Но у каждого человека, независимо от различий, был вшит белыми нитками на одежде номер, заменявший имя, а точнее — начисто упразднявший его.